Знаменитый английский писатель, ученый, общественный деятель Чарльз Перси Сноу (1905–1980) неоднократно бывал в СССР. Вероятно, еще в 1960 г. он познакомился с директором ИМЛИ им. А.М. Горького АН СССР Иваном Ивановичем Анисимовым, а в 1963 г. был даже в гостях у него дома (8 октября; присутствовали также известный писатель В.А. Кочетов и литературовед-англист П.С. Балашов).
В августе-сентябре следующего, 1964 г. писатель вновь приехал в СССР. В справке Иностранной комиссии Союза советских писателей зафиксировано:
Чарльз Сноу с семьей (жена — Памела Хенсфорд Джонсон — писательница, сын Филипп — 12 лет, школьник, дочь (П.Х. Джонсон) Линдзи Стюарт — 20 лет, студентка) приехал в СССР (это 3-й визит Сноу в Советский Союз), как он неоднократно писал и говорил в беседах с советскими писателями, чтобы повидаться со своими друзьями и прежде всего с М.А. Шолоховым, а также для десятидневного отдыха (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед.хр. 1072).
4 сентября Сноу с супругой и сыном Филиппом посетил ИМЛИ АН СССР, где в их честь провели научное заседание, посвященное творчеству Памелы Джонсон и Чарльза Сноу (председательствовал И.И. Анисимов, с докладами выступили А.А. Елистратова и П.С. Балашов).
Приводим стенограмму этого мероприятия из архивного фонда ИМЛИ (АРАН. Ф. 397. Оп. 1. Д. 604. 48 лл.)
Оксана Семеновна Кругерская и Чарльз Перси Сноу в ИМЛИ им. А.М. Горького АН СССР, 4 сентября 1964 г.
(АРАН. Ф. 1662. Оп. 1. Ед. хр. 392. Л. 2)
Заседание в ИМЛИ АН СССР 4 сентября 1964 г.
Слева направо: А.А. Елистратова, П.С. Балашов, И.И. Анисимов, П.Х. Джонсон, О.С. Кругерская, Ч.П. Сноу
(АРАН. Ф. 1662. Оп. 1. Ед.хр. 392. Л. 12)
ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ им. А.М. ГОРЬКОГО
АКАДЕНИИ НАУК СССР.
СТЕНОГРАММА
ЗАСЕДАНИЯ, ПОСВЯЩЕННОГО ТВОРЧЕСТВУ АНГЛИЙСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ ПАМЕЛЫ ХЭНСФОРД-ДЖОНСОН И ЧАРЛЬЗА СНОУ
4 сентября 1964 г.
г. Москва
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ — И.И. АНИСИМОВ.
Дорогие товарищи! Мы имеем возможность начать наше заседание, нашу научную сессию, посвященную чествованию двух крупных английских писателей нашего времени Памелы Хэнсфорд-Джонсон и Чарльза Сноу.
(Аплодисменты)
Я не должен вам, видимо, специально представлять наших гостей. Мы сейчас перейдем просто к выполнению нашей программы, которая состоит из двух частей.
Первая часть нашего заседания, как это объявлено в нашей программе, посвящена творчеству Памелы Хэнсфорд Джонсон. Как объявлено в программе, я скажу несколько слов, предваряющих доклад, посвященный творчеству Джонсон.
Прежде всего возникает, кончено, вопрос о месте современного романиста во всем направлении современного английского романа, — романа, традиции которого необычайно велики. Как мы все прекрасно понимаем, английский роман имеет еще специальную, и особенно близкую Памеле Хэнсфорд-Джонсон традицию. Это — традиция сестер Бронтэ, Джейн Остин, традиции Джордж Эллиот. Это большие традиции социального романа, который писали английские женщины.
Я совершенно не хочу этим сказать, что творчество Памелы Хэнсфорд-Джонсон сколько-нибудь уступает творчеству английских мужчин, работавших в области романа, но все-таки эти прекрасные традиции английских женщин, представленных этими качествами, которые нам хорошо известны.
В частности, мы очень любим романы сестер Бронтэ. Эти традиции отмечали и многие английские критики и, конечно, нами обращается на это внимание. В частности, например, такой серьезный исследователь английского романа, как Уолтер Эллин[1], — он прямо сопоставляет эти романы с прозой Дж. Хэйвуд.
Но должен сказать, что Памела Хэнсфорд-Джонсон очень современный писатель и говорит о нашем времени в Англии и судит об этом с большой проницательностью. И часто мы слышим горечь в ее проницательном взгляде на современный мир.
Я хотел бы напомнить вам последнюю фразу, которой заканчивается роман Памелы Хэнсфорд-Джонсон, который у нас называется почему-то «Кристина». Причина этого нам не известна. В действительности, роман называется «Невозможный брак»[2]. Так вот, последняя фраза этого романа звучит так: «Чужая здесь, я была свободной...». Эта фраза о приобретении сложной свободы, и путем тоже сложным.
Я хотел бы сказать несколько слов о французских интересах Памелы Хэнсфорд-Джонсон, в частности об ее отношении к Прусту[3].
Существует очень интересная книга, о которой, конечно, в докладе будет упомянуто, — «Шесть адаптаций», которая сводится к тому, что Памела Хэнсфорд-Джонсон сделала для радио ряд передач, в которых выступают те или иные французские писатели.
Пруст, уже разрушающий реализм, уже не способный при всей своей огромной талантливости к социальным обобщениям, без которых нельзя себе представить классический французский реализм, Пруст с его патологический неспособностью двигаться вместе с действительностью, с его прозой остановившегося времени, для Памелы Хэнсфорд-Джонсон интересен как раз в тех последних отблесках реализма, которые еще удерживаются в его творчестве.
И это у нее — ювелирно сделанная работа.
Я говорил бы с удовольствием очень много о творчестве такой писательницы, как Памела Хэнсфорд-Джонсон, но о ней есть специальный доклад, для которого я предоставляю слово Анне Аркадьевне Елистратовой[4] и который называется «Реалистическое мастерство Памелы Хэнсфорд Джонсон».
А.А. ЕЛИСТРАТОВА
В книге Памелы Хэнсфорд-Джонсон, которая известна нашим читателям под заглавием «Кристина» и которая называется «[Невозможный брак]», в книге, которая в значительной мере является автобиографичной, если не в сюжете своем, то во всяком случае во многом, что вложено в духовный мир героини этого произведения, в этой книге есть любопытные воспоминания о том, что поразило молодую героиню, будущую писательницу, когда она вступает в жизнь, воспринимает литературный мир тогдашней Англии.
Только что умер [Д.Г.] Лоренс, как и большинство молодежи его поколения, юная Кристина задумывается о творчестве этого большого и мучительного таланта и поражается тем, каким холодом веет на нее от творчества Лоренса, несмотря на личную неукротимость и чувственное «я». Этот холод поражает молодую Кристину, будущую писательницу.
Думается, что этого холода именно мы и не найдем в творчестве Памелы Хэнсфорд-Джонсон. И это впечатление, которое поражает читателей ее романа, поражает недаром, потому что в творчестве целого ряда замечательных представителей английского романа XX века, достигших значительной виртуозности формы, внесших что-то новое в развитие жанра романа, нас поражает вот эта холодность в отношении к человеку, к судьбам человека в обществе, к судьбам народов нашего времени.
И Лоренс, и Джойс, и Хаксли — это все большие дарования, но все они, скорее, разрушали образ человека, разрушали самое понятие гуманизма в искусстве, разрушали, может быть, в муках для самих себя, терзаясь этим, но не находя выхода, не находя способа преодоления этого холода души и творчества.
Нечто совершенно иное имеем мы в творчестве писательницы, которую сейчас мы видим среди нас, и с творчеством которой наш читатель знакомится, прежде всего, испытывая подкупающее чувство тепла, с которым относится Памела Хэнсфорд-Джонсон к своим героям; тепла, с которым она вглядывается в судьбы людей своего времени, своих соотечественников и соотечественниц, и показывает свою глубокую заинтересованность в их настоящем и их будущем.
В прошлом году, когда наши гости были тоже в Москве, мне выпала честь произнести небольшое вступительное слово на читательской конференции, происходившей в одной из районных библиотек Москвы, на улице Чернышевского[5], где наши читатели, люди самые различные по возрасту и общественному положению, — там были и школьницы, и пенсионеры, и педагоги, и инженеры, и москвичи, и иногородние, — говорили о своих впечатлениях от книг Чарльза Сноу и Памелы Хэнсфорд-Джонсон; и общим было чудесное чувство, что и в «Кристине» — (это единственный роман, с которым знакомы эти читатели) — было чувство, что она сумела [соеди]нить их со своими героями, с английской девушкой, жившей в совершенно других условиях, чем наши люди; писательница сумела заинтересовать их судьбой этой девушки и ее будущим.
И вопросы, которые задавались писательнице, некоторые из этих вопросов касались будущего героини и не изобразила ли писательница в образе этой девушки самое себя. Был проявлен глубокий интерес с другому народу, другому языку, другому образу жизни и к писательнице, которая сумела добиться этого интереса, благодаря тому, что она сумела не холодно, не со стороны, не с великолепным презрением человека, который презирает эти маленькие дела и этих маленьких людей (что мы видим у Хаксли и других его продолжателей), а с болью в сердце и с горячим интересом к человеческим судьбам, к человеческим чувствам, может быть наивным, иллюзорным, — своих героев, — показать их как подлинных людей.
Недаром в числе любимых писателей Памелы Хэнсфорд-Джонсон, наряду с Прустом, если я не ошибаюсь (об интересе ее к этому французскому художнику говорил председатель), стоит Чарльз Диккенс. Это сочетание характерное, заставляющее задуматься. Чарльз Диккенс — это гуманист из гуманистов, человек, который сумел маленьких людей своего времени показать как подлинную соль земли, как настоящих людей, заслуживающих и уважения, и симпатии, и поддержки. Именно эту сторону творчества Диккенса, его замечательный юмор, и иронию, и пафос, и умение пользоваться социалистическим гротеском, и снимать маску со всех враждебных человечеству явлений — и восприняла от великого реалиста Памела Хэнсфорд-Джонсон.
Именно поэтому ее теплота в отношении к людям не приводит [пропуск] в ее творчестве. Наоборот, в сердечных портретах маленьких людей, скромных, незаметных, которых она показывает с глубочайшим сочувствием, мы найдем множество замечательных и очень современных людей, отнюдь не являющихся какими-то виньетками на полях Диккенса.
Мы найдем множество разоблачительных, иронических портретов эгоистов всякого рода мастей. Иногда это ничтожества, которые могут показаться вполне респектабельными, которые заслуживают репутацию праведников.
Например, уничтожающий портрет героини романа «Смиренное создание»[6] Елизабет Фишер, супруги приходского священника. Это дама приятная во всех отношениях, очаровательная блондинка, женщина респектабельная, никогда не роняющая своего достоинства ни грубым жестом, ни неуместным словом, но превращающая жизнь своего мужа в подлинный ад, хотя кроме него никто не знает, какой это ад.
И если читатель испытывает чувство досады, закрывая эту острую книгу, то, может быть, потому что эта «Либбе» так и остается неразоблаченной в кругу паствы своего мужа, в кругу прихожан, в котором Фишер совершает свою деятельность — она остается в ореоле респектабельной дамы.
Если говорить о мастерстве Памелы Хэнсфорд-Джонсон в изображении деталей, в том, как она умеет маленькими черточками показать внутреннюю драму человеческого существа, то, может быть, можно привести пример из этого же романа.
Мы не знаем драмы Крака [sic]. Но вот первая глава. Семья Фишера уехала на курорт к морю. Он один. И после прогулки в Гайд-парке он возвращается домой. Он думает, что вот он придет в свой кабинет. Что ждет его? Огонек камина, чашка чая, недочитанный детектив, который он спокойно дочитает. Он идет и вдруг видит во всех окнах свет. Он понимает, что семья вернулась — жена, теща, племянники — все его ждут. И он с горечью думает: значит, не придется сидеть у камина и дочитывать детектив.
Это маленький штришок, но это — мера, которой отмерено маленькое счастье. Этого ему не дано. Мы уже видим, что человеку не суждено расправить плечи и зажить человеческой жизнью.
Это — один казус эгоизма, что отравлял творчество Фишера. Но сколько других вариантов. Например, в романе «Каменная улица»[7] перед нами замечательно, с большой недосдерживаемой [sic] злостью обрисовывается реалистический образ молодого подлеца. Может быть, это очень сильно сказано, но перед нами такой тихоня, наивный теленок, ласковый теленок, который двух маток сосет, Джон Фильд. Демобилизованный солдат, который может показаться таким жалким, слабым и несчастным, что все женщины начинают заботиться о нем. Все женщины, которые появляются на его пути, начинают проявляться к нему материнскую заботу. Он становится своим человеком в доме старухи ...., нелепой, может быть, но бесконечно доброй и сердечной, не знающей, куда деть сокровища своего сердца. Она заботится о нем, как родная мать. Она чинит его белье, следит за его диетой и делает все, что можно на свете для человека, — для того, чтобы этот тихоня не порывал с ней и построил свое счастье по-другому.
Вот это еще один казус эгоизма, буржуазного эгоизма, но взятый в его совершенно конкретном виде.
Но есть казус более страшный в романе «Ошибки суждения»[8]. Это роман последний, 1962 года. Перед нами — страшный образ очень знаменательный и типичный с точки зрения тех процессов, которые происходят в известной части английской молодежи.
Это — юноша, идущий на дно, который, по-видимому, обладает внешними благополучными анкетными данными. Его родители — честные, респектабельные люди, и сам он где-то работает и чему-то учится, но на самом деле, как мы начинаем подозревать с первых страниц романа, и как выясняется из его собственного циничного признания, с ним дело обстоит так.
Этот юноша в 17 лет уже повинен в бессмысленном, садистском убийстве 70-летней старухи, на которую он вместе с приятелями напал для того, чтобы вырвать сумочку, в которой и было-то всего 2 шиллинга и 20 пенсов. А когда старуха стала сопротивляться, то они затолкнули ее в канаву и напали на нее, и в порыве садистской злобы вырвали ей глаза.
Вот Сэнди Андервуд, этот подонок... Кстати, если бы один из героев романа не убрал его из жизни, совершив свой, может быть, безумный, но неотвратимый суд, то этот Сэнди мог бы существовать как член общества.
Это страшный образ и заставляет читателя задуматься, — что происходит с известными кругами английской молодежи. Почему возможны такие характеры, как характер этого Сэнди? Что это — простое вырождение или здесь общественные причины приводят к такой деморализации.
Если писательница не дает в романе ответа на эти вопросы, — то важно, что ее книга будит их в читателе и о них невольно продолжаешь думать и после прочтения этой книги. Если говорить об этих примерах вырождения человеческой природы, то особого внимания заслуживает роман «Неописуемый Скиптэн»[9], изданный в 1959 году.
Эта книга — этюд о паранойе... Мы знаем, что такое паранойя, но мы ошибемся, если подумаем, что перед нами натуралистическая книга, рисующая образ маньяка. В «Неописуемом Скиптэне» дан образ несостоявшегося писателя, который занимается самыми темными делишками, не брезгуя ни вымогательством, ни сутенерством, ни самыми скверно пахнущими аферами.
Книга эта не только этюд о болезни, но вместе с тем и социальный этюд, и тем, кто полагает, что понятие декаданса применительно к искусству и литературе Запада устарело, что оно применимо только к давно прошедшему, тем можно только посоветовать прочитать этот замечательный роман.
Психология декадента, человека, который видит в искусстве только себя как распухшую категорию больного «я», которое противостоит всему миру, великолепно показана в этом Скиптэне. Здесь полная аморальность, неотделимая от всесильного «Эго».
Поднимаясь на свой чердак Скиптэн пишет бредовые письма в Англию своей родственнице — старушке, которая помогала ему чем могла, своему издателю, который давно потерял веру в то, что Скиптэн напишет обещанную книжку, напишет шедевр. А вместе с тем, с этими шантажирующими письмами он пишет свой несостоявшийся роман.
Он пишет его чернилами разного цвета — зелеными, красными, как кровь, чернилами, он мечтает, что когда-нибудь благодарный потомок воспроизведет это факсимиле.
Мы читаем отрывки этого шедевра — это куски биографии автора, преломленной в его больной фантазии, сюда он вводит образы своего редактора, своего издателя, вводя рептилии, которые копошатся в болоте.
Перед нами то, что, может быть, кончил Джойс.
Мы видим, что Скиптэн — это не просто фигура, родившаяся в фантазии писательницы. Нет, это типичный образ декадентского литератора. И эта мысль подкрепляется тем, что Скиптэн оказывается не одинок. В своем романе Памела Хэнсфорд-Джонсон выводит еще ряд персонажей, которые дополняют образ главного героя, развивают ту же тему декаданса.
Замечательный образ австралийской поэтессы-драматурга Дороти Марлен, которая считает, что она обогатила литературу темой космического материнства. Ее мысли [?] для нас трудно переводимы и их трудно цитировать, потому что они, на наш вкус, находятся на грани порнографии. Но они подняты ею на высоту космической символики.
Дороти Марлен выступает с докладом о поэзии, с лекцией, которая организована представителями американского Совета, и Памела Хэнсфорд-Джонсон великолепно описывает реакцию аудитории.
Сначала молодежь, студенты Льежского и других университетов собрались, чтобы послушать, что это такое, но постепенно, когда они слушают эти фантастические вещания Дороти Марлэн, самый вид которой поразителен своей нелепостью и абсурдностью, — она напоминает, как пишет Джонсон, — напоминает какую-то птицу, которая за лапу привязана к жердочке и качается, — мы видим, как затопали башмаки одного слушателя, один юноша уходит, — с него довольно, затем простучали ботинки другого слушателя, — и с него тоже довольно такой лекции. Потом поднимается второй, третий... Председатель, не зная, как закрыть это, спешит завершить страшную церемонию.
Самая отвратительность этой фигуры в высшей степени гротескно нарисованной, вместе с тем не исключает художественного впечатления, именно производимого потому, что она написана с разоблачительной замечательной иронией. И вот эта фигура великолепно и зло разоблачается писательницей.
И я должна сказать, что когда я снова встретила образ Мэрлена [Марлэн] и его окружение в другом романе Памелы Хэнсфорд-Джонсон — «Ночь, молчание. Кто идет?»[10] (там они появляются уже в Америке), я испытала удовольствие, потому что опять можно было насладиться этой великолепной злой реалистической иронией. Но эта уничтожающая, разоблачительная ирония — это одна сторона творчества писательницы, о которой мы говорим.
Я начала свое сообщение с того, что говорила о гуманистическом тепле, которым пронизано все творчество писательницы Памелы Хэнсфорд-Джонсон. И замечательно не только то, что она глубоко сочувствует своим настоящим, человечным героям, маленьким, незаметным людям, которым далеко не всегда удается выйти в люди, как Кристине, и проявить себя полностью, — но она относится к людям с глубоким уважением.
Ее гуманизм — не только гуманизм сострадания, но и требовательности к жизни. Она требовательна к жизни, — чтобы люди были счастливы; но она требовательна и к людям, которые должны бороться за свое счастье.
Это счастье не должно явиться куском пирога, отрезанным господом богом и данным с неба. И одним из наиболее значительных произведений мне представляется роман, который пока не издан по-русски, но который очень хотелось бы увидеть в русском переводе. Это роман «Кэтрин Картер»[11]. «Кэтрин» имела большой и заслуженный успех в Англии и за ее пределами.
Мне кажется, это книга, которую советский читатель прочитал бы с очень большим интересом.
Догадки такого рода всегда условны, всегда произвольны и, может быть, не стоит им предаваться, но мне трудно удержаться, чтобы не высказать мысль, что в образе Кэтрин, как и в образе Кристины, что-то писательница вложила от самой себя.
Тут говорится о других временах, говорится о девушке, которая стала не писательницей, а которая стала замечательной актрисой, и которой тем более трудно было это сделать, что ее любовь — глубокая, зачастую мучительная, трудная любовь к ее первому учителю — режиссеру и актеру. Часто требовала от нее жертвы и отречения от собственной свободы творчества. Эта любовь даже заставила ее одно время уйти со сцены, но лишь для того, чтобы снова вернуться на сцену, найти себя и развернуть свой талант во всей полноте.
Эта книга пленяет своей психологической тонкостью и тем, что в ней с необычайной яркостью говорится о содержании и природе интеллектуального, творческого труда.
И это в наше-то время, когда в зарубежной литературе, в романах многих американских и английских писателей мы встречаем пренебрежение к человеческому разуму, презрение к духовной деятельности человека, которая объявляется суетной, бесплодной, как показывал ее .... в поздних своих вещах, и многие другие, показывали, как ложные претензии на то, чтобы что-то изменить в мире.
Кто не помнит романа Хаксли «Обезьяна и сущность»[12], эти жалкие образы человека, который поставлен, как собака, на четвереньки?
Вот в условиях такого духовного кризиса, в условиях такого похода на разум особенно радостно читать книгу, где природа творческого вдохновения, природа умственного труда раскрыты глубоко, со знанием дела, с огромным к ним уважением.
Образ Кэтрин Картер вырастает перед нами в первой главе, где она еще девочка — неуклюжая, угловатая — читает в виде первой пробы в зале театра Бельведер пробные стихи, еще не зная, возьмут ли ее в театр, хотя бы на выходные роли.
И дальше замечательный эпизод, где описывается первое выступление Кэтрин, которая даже не рассчитывает на такую роль, но в последнюю минуту должна заменить премьершу театра.
Кэтрин трепещет от страха, от волнения и на ходу находит новые краски, новые мысли в истолковании образа шекспировской героини.
Реплика Дездемоны после знаменитой сцены платка, реплика «Уж нет ли в том платке сокрытых чар» прочитана молодой актрисой так, как будто она перенеслась в сознание средневековой женщины Дездемоны и вместе с ней уверилась, что, может быть, похищенный платок таит в себе какое-то колдовство, вероятно, платок в самом деле заколдован.
И волнение, с которым Кэтрин эту мысль передает зрителям, сбивает ее партнера — он чувствует, что надо найти новые краски в истолковании этой замечательной трагедии Шекспира.
Но самое, может быть, замечательное в этом романе, на котором я сознательно останавливаюсь слишком подробно, потому что он оставляет глубокий след в памяти, и мне хочется поделиться с читателем этим впечатлением, — это история о роли Клеопатры в «Антонии и Клеопатре».
Самый вопрос этого спектакля был предметом долгих споров и раздоров, которые омрачали любовь этих близких по духу людей.
Сэр Генри долго уверял Катрин, что эта роль ей не по плечу, что она не сможет передать все коварство и злобу, все душевные переживания Клеопатры. Да и внешне она не сможет дать образ Клеопатры, потому что она недостаточно велика ростом и недостаточно величава, чтобы передать образ царицы.
Но Кэтрин стоит на своем. Замечательно, когда она беременная, на чердаке читает эту роль для себя и чувствует, что она сможет ее сыграть. И вот она играет эту роль для себя самой — в пыли, паутине чердака, при скудном свете, и мы с ней чувствуем, что перед нами поистине большой талант.
После, когда горькое несостоявшееся материнство принесло ей столько горя, когда она отказалась от сцены и перешла на положение жены знаменитого актеры, она все-таки побеждает, и «Цезарь и Клеопатра»[13] ставятся на сцене. И хотя еще что-то не понято и не достигнуто, но эта пьеса идет.
Наконец, Кэтрин приобретает свой полный голос, и свой рост, и произносит великолепную реплику: «Подай мне мира лучшие уборы!». Перед нами возникает египетская царица, перед нами победа большого искусства!
И то, что писательница смогла создать такой цельный и сильный человеческий образ, человека-творца, сумела создать это большое произведение реалистического искусства нашего времени, — я хочу надеяться, что наши читатели, уже почувствовавшие и оценившие гуманистический дух творчества Памелы Хэнсфорд-Джонсон, как романиста, прочитав вышедшую у нас книгу под названием «Кристина», — что наши читатели смогут узнать это творчество глубже и полнее, и чтобы эта дружба, завязавшаяся у нас с английской писательницей, крепла в дальнейшем — так, как это только можно себе представить.
(Аплодисменты)
И.И. АНИСИМОВ.
Благодарю Анну Аркадьевну за ее доклад и предоставляю слово Памеле Хэнсфорд-Джонсон.
(Аплодисменты)
ПАМЕЛА ХЭНСФОРД-ДЖОНСОН.
Дорогие друзья! Я всегда могу называть вас друзьями. Я могу назвать вас старыми друзьями, потому что это не первое мое посещение вашей страны.
Я хочу сказать, какая для меня большая честь в том, что сказал в своем предисловии Иван Иванович Анисимов и как действительно меня тронули его слова.
Какая большая честь для меня заключается в том, прекрасном выступлении, которое сделала Анна Аркадьевна Елистратова о моем творчестве.
Я еще никогда не встречала никого, кто бы понимал мое творчество так, как я хотела бы, чтобы его понимали, именно так, как сделала это профессор Елистратова. Это то, чего я хотела всегда.
Разрешите мне сказать несколько слов о моем творчестве и о моих главных намерениях, которыми я руководствуюсь.
Я всегда думаю о себе как о писателе-реалисте, даже в моих юмористических [?] романах, как «Скиптэн», «Ночь, молчание...». Сюда входит и третий роман, который я надеюсь писать этой зимой.
Но главные идеи, который я стараюсь проводить в своем творчестве, основываются на следующем.
Как и мой муж, я глубоко надеюсь. Надежда эта — основа социального плана. Я, как и мой муж, верю, что в конце концов человек сможет стать совершенным. И однако я считаю, что как бы ни было совершенно общество, как бы ни стал совершеннее человек, все-таки будут трагедии, которые даже самое совершенное общество не сможет снять. Будут болезни, будут и смерти любимых людей, бывает глубокая любовь, которая означает катастрофу. Все это может быть и в будущем. Существуют браки между очень молодыми людьми, которые впоследствии терпят провал, оказываются несчастливыми. Все это может быть.
Многие из нас верят, что эти проблемы могут возникнуть и при усовершенствованном обществе.
Я думаю, что в жизни есть человеческие индивидуальные трагедии, с которыми приходится мириться и считаться. И мы должны с тем же мужеством встречать эти индивидуальные трагедии, с которым мы подходим к социальным проблемам, которые приходится решать.
Когда Кристина разводится со своим мужем, — это трагедия. Но не для нее. Не для нее, потому что если бы этот брак продолжался, Кристина не могла бы развиться как личность. Она никогда не смогла бы встать во весь рост и не смогла бы найти себя.
Но это трагедия для ее мужа. Это был человек, который не подходил для нее, но он любил ее. И для ситуации подобного рода я не вижу, как можно избежать таких вещей в будущем. Они свойственны человеческой природе, и они необыкновенно стойки. Вы бросьте человека на пол, но он встанет, как резиновый шар после тяжелых потрясений; после горя человек находит в себе силы и возможности вновь смеяться.
Я люблю маленьких, скромных людей, и я сама такая. Я родилась не в очень бедном семействе, но в семье, которой трудно было сводить коны с концами.
Первая часть романа «Кристина» — автобиографическая. Это все обо мне, когда я была очень странной молодой девушкой; девушкой, у которой было очень мало средств; девушкой, которая всегда делала глупые ошибки, которая всегда смущалась и все делала не так, как надо.
И здесь я открою вам секрет. Это воображаемое представление о браке, который мог быть заключен мною. Но не был заключен. Я вообразила, что было бы, если бы этот брак состоялся.
Я не могу писать романы с социальным размахом, романы моего мужа. Я не имею ни тех знаний, ни такого таланта, как он. Но главное что я хочу показать в своих романах, — это я хочу писать о людях, о мужчинах и женщинах на фоне общества, в котором они живут; написать о них с такой психологической правдой, что даже если в моем произведении появляется образ, который для английской действительности как будто очень странен, он предстает перед вами в русском переводе и вы сможете узнать в нем кое-что о себе самом.
У вас в стране несколько раз были со мной такие случаи, когда писатель встречается с тем, что читатель другой страны узнает себя в романах. Тогда писатель чувствует, что он трудится и работает не напрасно.
Нельзя надеяться на многое, но когда это происходит, тогда чувствуется, что стоит жить и что стоит трудиться.
Большое спасибо.
(Аплодисменты)
И.И.АНИСИМОВ
Я очень благодарен Памеле Хэнсфорд-Джонсон за ее слова.
Теперь мы перейдем ко второй части нашего заседания, к той части, которая посвящена творчеству Чарльза Сноу.
Я несколькими словами хочу предварить доклад о его творчестве, который здесь будет прочитан.
Чарльз Сноу не только большой друг нашей страны, как и Памела Хэнсфорд-Джонсон, — они оба большие друзья нашей страны, но Чарльз Сноу, — мне очень приятно сказать это — является другом нашего Института, и с этого мне хотелось бы начать.
В этом самом зале приблизительно два года тому назад — может быть, несколько меньше — во время дискуссии о проблемах гуманизма, которая была довольно оживленной, было прочитано Слово Чарльза Сноу, и оно получило отклик во всей дискуссии.
В том томе, который мы потом об этой дискуссии опубликовали, это Слово напечатано[14], и многие, вероятно, читали эту прекрасную речь Чарльза Сноу.
Я хотел бы вернуться сейчас к этой речи.
«Вы, — говорил Чарльз Сноу, обращаясь к нам, — вы с вашей страстностью к идее, ясностью анализа и ненавистью к социальному лицемерию»… эту оценку нас словами нашего друга я привожу не для того, чтобы сказать: «Ах, какие мы замечательные!» Я хочу привести еще одну цитату из речи Чарльза Сноу о нем самом. Он говорил: «Кое-кто из вас меня знает достаточно, чтобы представить себе, насколько я не лицеприятен и всегда говорю правду так, как я понимаю ее».
И вот это ощущение его чего-то человечески привлекательного у нас, чего-то неспособного фальшивить, чего-то непримиримого к лицемерию — это есть тот критерий, который он применяет и который можно отнести к его собственному творчеству. Он сам такой.
Я привожу эти цитаты, чтобы сделать ощутимым то, что нас сближает.
Нас сближает оценка человека. Нас сближает внимание к человеческому достоинству и уверенность в том, что человек может колоссально много сделать.
И хотя мы с Чарльзом Сноу не являемся политическими единомышленниками (он не социалист), но в чем-то очень важном мы сходимся полностью, и это есть основа нашей необычайно глубокой дружбы и нашей необычайно глубокой взаимной привязанности.
В этом плане мы воспринимаем творчество Чарльза Сноу. Советские писатели уже довольно далеко продвинулись в знакомстве с произведениями Ч. Сноу. Выходит роман за романом[15], и мы скоро сможем говорить в целом о творчестве Сноу, как о чем-то таком, что наши читатели уже знают.
Но вот об этом нашем отношении к его большой серии романов «Чужие и братья». Мы, прежде всего, видим в нем гражданина, который борется за человеческую подлинность и очень прямо ставит вопрос, что в определенных социальных условиях человеку не удается достичь того, чего он по своим данным способностям мог бы достичь.
Я недавно написал предисловие к одной из книг Чарльза Сноу — его роману «Поиск». Поскольку, наверное, многие читали это, я не буду повторять того, что там было сказано, а хочу сказать, что Чарльз Сноу знаком с этой моей скромной работой и на 95% с ней согласен. Он очень точен в своих вычислениях (смех). А насчет оставшихся 5% мы с ним, несомненно, договоримся, потому что я склонен принимать полностью его соображения, замечания и даже удары.
Я знаю, что это всевидящий глаз, и [он] заметит то, что было несовершенно в моей работе, хотя я старался сделать ее наиболее хорошо.
Таким образом, в нашей дискуссии мы еще выясним некоторые проблемы по вопросам творчества, с которыми мы, советские люди, сталкиваемся.
Мы придаем исключительно важное значение во всемирной литературе нашего времени той защите реализма, которую Чарльз Сноу ведет в своем прекрасном творчестве и в своей публицистике. Своим смелым и необычайно острым обличением истории модернизма.
Я хотел привести хотя бы один пример, иллюстрирующий непримиримость Чарльза Сноу к модернистским явлениям.
Чарльза Сноу мы знаем уже несколько лет и в стенах этого института встречаемся с ним не первый раз. Когда мы встречались здесь первый раз и еще присматривались друг к другу, то Чарльз Сноу, отвечая на реплику одного из участников нашего собрания относительно английских «сердитых молодых людей» и что послужило причиной этого явления, — Чарльз Сноу очень мудро сказал, что все это чепуха и через несколько лет вы это забудете. И это совершенно правильно. Сейчас уже никто об этом серьезно не говорит.
В одной из наших научных встреч, которые происходили у нас в Институте с Чарльзом Сноу, — возник вопрос об одном из писателей современной Англии — Айрис Мэрдок. Это — молодой писатель современной Англии. Когда один из наших товарищей сказал, что в одной из газет было написано, что Мэрдок — один из самых модных писателей английских для советских людей, то он очень твердо сказал, что если бы это было так, то это было бы очень плохо для нас, потому что это писательница, зараженная модернизмом и не знающая, не ставящая больших проблем.
Я думаю, что это указание очень хорошее и честное. И говорит о том, что вопросы размежевания в современной английской литературе, как и все, что говорит Сноу, ставятся совершенно справедливо.
Я хотел бы сказать еще об одной стороне творчества Чарльза Сноу. Я хочу сказать, что мы с особенным интересом следим за тем, как развертывается публицистическая деятельность Ч. Сноу.
Он выступает с лекциями, выступал в Америке с лекцией на тему «Две культуры и научная революция». Впоследствии он очень подробно во втором заходе развил эту лекцию[16]. Идет разговор о том, что в современном обществе гуманитарная интеллигенция, связанная со столь любимыми ею общественными науками, и новая интеллигенция — техническая, физическая, которая связана с химией, с физикой, с огромным расширением этих областей науки, далеко разошлись друг с другом.
И Чарльз Сноу ставит вопрос, что в нашем обществе такого расхождения нет.
Эту серьезнейшую особенность двойственности современной культуры, очень опасное раздвоение он констатирует с большой убедительностью, с большой остротой, с тем глубочайшим знанием современной действительности, современной литературы, современной философии, которое ему свойственно.
Одна из его лекций называется «Моральная не-нейтральность науки»[17], и я думаю, что эти мысли об ответственности современной интеллигенции за судьбы мира, которые есть важнейшие постоянные мысли Чарльза Сноу, есть то, что мы в нем так приветствуем и что так близко в нем и нашему пониманию этих вопросов и проблем.
Я на этом закончу.
Еще раз подчеркиваю, что все это в творчестве и в идеологической работе Чарльза Сноу нам близко, и говорю нашему дорогому гостю, пользуясь названием его серии, что он брат наш, брат по духу. И как брата мы его здесь приветствуем.
Сейчас предоставляю слово старшему научному сотруднику нашего института П.С. Балашову на тему: «Художественная структура циклов романов Чарльза Сноу “Чужие и братья”» (доклад не стенографировался).
П.С. БАЛАШОВ.
(доклад прилагается[18])
(аплодисменты).
И.И.АНИСИМОВ
Я благодарю П.С. Балашова за его интересный доклад (аплодисменты).
Слово имеет Чарльз Сноу (аплодисменты).
ЧАРЛЬЗ СНОУ (перевод)
Иван Иванович, дорогой! Доктор Балашов и все друзья! Прежде всего я хотел бы сказать, что, как и моя супруга, я поражен глубиной и мудростью доклада, который был только что сделан.
Я хотел бы поверить, что все это правда, но это то, что я хотел бы, чтобы было правдой.
Но я думаю, что больше всего радует меня и поражает в моих советских друзьях, — это то, что они проявляют совершенно безошибочную психологическую проницательность. Почти каждая мельчайшая подробность об образах, замышленных мною в романах, которые упоминал Балашов, — это как раз такие черточки, которые я хотел бы изобразить в своих персонажах.
И я знаю, что то же самое справедливо и в отношении персонажей романов моей жены.
Это есть тема, которая, я думаю, мне удалась, и я вижу, что и т. Балашов считает ее удачной. А об остальных он тактично умалчивает. (смех).
Это — огромная радость — слушать все, о чем здесь говорилось, и это чрезвычайно освежает.
И чрезвычайно радуют меня еще две вещи. И в предисловии Ивана Ивановича к моему роману «Поиск», и в докладе тов. Балашова сегодня есть две вещи, которые доставили мне особую радость. Первая — это то, что вы прекрасно поняли, что мое творчество не такое простое, как кажется поверхностному читателю.
Снаружи все это как будто очень просто, но во всем есть большой подтекст. И вы бы увидели, к каким ужасным результатам привело это, когда мои романы были переведены на французский язык. Эти произведения получились очень скучными и мертвыми, и подтекст совершенно не чувствовался в французских переводах.
В русском переводе, возможно, помогло то, что у вас язык с очень развитыми окончаниями.
И что еще меня очень порадовало? Это признание вами того, что моя общественная деятельность неразрывно связана с моей творческой деятельностью как романиста. В своих романах я стремился показать и рассказать всю правду, которую наблюдатель может увидеть и рассказать. А в своих речах и выступлениях я старался высказать то, что нужно сделать.
Когда говоришь об области действий, надо говорить просто и прямо. Поэтому мои речи, гораздо проще и гораздо меньше в них подтекста, чем в моих художественных произведениях.
Но в идеале я себе представляю, что надо бы читать вместе и художественные произведения и речи, потому что человек — это единое целое. И человек ничего не стоит, если он говорит в разных местах разные вещи, если он не последователен.
Я бы очень хотел, чтобы мои русские друзья прочли некоторые из моих речей.
В области идей я считаю, что очень мало разногласий у меня и у моей жены с вашими произведениями.
Пять процентов разногласий, которые остались у меня после прочтения предисловия Ивана Ивановича к моим «Поискам», относятся к тому, что я и моя жена считаем, что есть такие человеческие проблемы, которые невозможно решить в плане общественном.
Я хочу сказать, что мы твердо верим в то, что большая часть мира может стать и должна стать лучше, и надо этого добиваться. Это совершенно ясно.
И многие из моих образов, если бы они жили в обществе, система которого лучше и мудрее, жили бы более счастливой жизнью, и таланты их развивались бы шире и полнее.
Это, кончено, справедливо относительно таких людей, как Джон Пас....[19] — это был человек, которого общество разрушало, уничтожало. И это же в известной степени относится к Чарльзу[20] .... и к самому Элиоту.
Но мы думаем, что есть проблемы, которые не могут быть разрешены при любой социальной системе, и есть судьбы, которые не могут измениться. Это придает нам силы стараться как можно больше сделать из того, что возможно, для улучшения общества. Все наши социальные прогрессивные надежды не ослабляются из-за того, что мы знаем, что есть какие-то неизбежные вещи, неизбежная тьма, темные стороны.
Это одна из причин, почему я страстно люблю «Тихий Дон».
Ведь вы, конечно, сами знаете и понимаете, что это трагический роман, роман, полный мрачных вещей, но в то же время этот роман весь проникнут надеждой на лучшее будущее.
Социальные моменты — это единственное наше разногласие, но я бы хотел закончить, сказав несколько слов о настоящем реализме.
Мы, конечно, убежденные, глубоко-убежденные реалисты. Мы несколько огорчены тем, что вы называете противоположность реализма — модернизмом. Я знаю, что у вас за словом «модернизм» скрывается совершенно другое значение; а мы имеем в виду другое понятие.
Но, к несчастью, термин «модернизм» на Западе употребляется как высшая похвала. Видите, какая противоположность понятия модернизма на Западе. Это не реализм, а что-то старомодное. Вот так, к сожалению, получилось.
Я бы хотел сказать, что есть три типа романов, которые легко отличить. Один тип — реалистический роман. Это роман, который не остается статичным, а все время развивается.
Но главная и основная сущность реализма заключается в том, что человеческие возможности остаются все время неизменными. Они, в основном, строятся на человеческом достоинстве.
Есть и другой, второй тип романа, который имеет внешние признаки реалистического романа и который мы называем символическим романом. Где автор намерен выразить аллегорическую истину. Но эта истина — не обличенная в плоть и кровь нашей действительности.
Наиболее выдающиеся представители этой линии в Европе — это Кафка, а в Англии никогда не был особенно модным такой тип романа.
Голдинг является лучшим представителем этого течения, такого типа романа сейчас.
Мы можем сосуществовать с ними и это не имеет особого значения. Но что имеет значение — это тритий вид романа; это там, где субъективизм заходит так далеко, что человеческая личность уже дезинтегрирует и не остается.
Это то, что Вы называете символизмом.
Я бы хотел это называть антиреализмом. Это не формализм.
Формализм на Западе имеет также другое значение по сравнению с тем, как вы это понимаете.
А характеристика этого вида романа заключается в том, что какие-то ощущения человека имеют доминирующее значение, большее значение, чем его личность.
И если бы этот тип романа стал доминирующей модой, если бы это стало превалирующим течением, то роман бы умер — люди перестали бы его читать. А в высшей степени желательно, чтобы люди читали романы.
Мне совершенно ясно — хотя на поверхности эта связь и не ясна, это — подспудные сложные перипетии, — что такого рода тип романа тесно связан с реакцией в области идей.
Когда-нибудь я постараюсь произнести речь на ту тему. Мне это, конечно, доставит немало приятностей. Всякая речь — приводит меня к беде, но не здесь, конечно, и не сегодня.
Спасибо, друзья!
(аплодисменты).
И.И.АНИСИМОВ
Я должен поблагодарить Чарльза Сноу за его великолепную речь. Я должен сказать, что он уже вступил здесь на стезю, которая нам в ближайшее время предстоит. В этом зале в конце сентября будет дискуссия на тему «Современные проблемы реализма и модернизма»[21].
Я должен вам больше сказать: что Чарльз Сноу согласился принять в ней участие.
Таким образом, вот в этом зале он будет выступать, если не лично, то со своей речью. И то, что мы услышали сейчас, — есть начало его речи, которая необычайно интересна.
Я думаю, что мы все это приветствуем — это гарантированное участие Чарльза Сноу в обсуждении очень важных, острых проблем.
Я еще раз благодарю наших дорогих друзей за то, что они здесь присутствовали и то, что они нам очень хорошо и сердечно сказали.
Я еще раз подчеркиваю, что мы сегодня провели не только конференцию, посвященную творчеству двух крупных романистов современной Англии, но и подлинный вечер дружбы наших литератур. И мы желаем нашим друзьям успеха, счастья, доброго здоровья.
(аплодисменты)[22]
[1] Уолтер Эрнест Аллен (Walter Ernest Allen, 1911–1995) — британский писатель и литературный критик, специализировавшийся на истории английского романа. Его наиболее известными работами являются «Английский роман: краткая критическая история» (The English Novel: a Short Critical History, 1951) и «Традиция и мечта: английский и американский роман от 1920-х до современности» (Tradition and Dream: The English and American Novel from the Twenties to Our Time,1964). Последняя монография вышла на русском языке в издательстве «Прогресс» в 1970 г.
[2] «Невозможный брак» (An Impossible Marriage, 1954) — роман П.Х. Джонсон. Был опубликован на русском языке в переводе Т.Н. Шинкарь под названием «Кристина» издательством «Иностранная литература» в 1963 г.
[3] П.Х. Джонсон принадлежит критическое исследование «Письма Марселя Пруста к матери» (Marcel Proust's Letters to his Mother), вышедшее под редакцией биографа Пруста Дж.Д. Пэйнтера, а также драматический сборник «Шесть адаптаций Пруста» (Six Proust Reconstructions, 1957), куда вошли написанные Джонсон сценарии к радиопередачам, выходившим на станции Третья программа «Би-би-си» (BBC Third Programme) с 1948 г. по 1956 г.
[4] Анна Аркадьевна Елистратова (1910–1974) — советская писательница, литературовед-англист, научный сотрудник ИМЛИ имени А.М. Горького АН СССР. Докторская диссертация, защищенная А.А. Елистратовой в 1946 г., была посвящена английскому реалистическому роману времен эпохи Просвещения.
[5] Встреча проходила в публичной библиотеке № 12 9 октября 1963 г. Сегодня это библиотека № 20 имени А.А. Дельвига.
[6] «Смиренное создание» (The Humbler Creation, 1959). Роман не переведен на русский язык.
[7] «Каменная улица» (An Avenue of Stone, 1947) — роман входит в «трилогию Елены», из которой на русский язык переведен только заключительный роман цикла — «Решающее лето» (A Summer to Decide, 1948). Перевод, выполненный Т.Н. Шинкарь был выпущен издательствами «Вече» и «Рипол» в 1993 г. в серии «Каприз. Женские любовные романы».
[8] «Ошибки суждения» (An Error of Judgement, 1962). Роман не переведен на русский язык.
[9] «Неописуемый Скиптон» (The Unspeakable Skipton, 1959). Роман не переведен на русский язык.
[10] «Ночь. Молчание. Кто там?» (Night and Silence, Who is Here?, 1963) — роман П.Х. Джонсон вышел в русском переводе Г. Льва под указанным в сноске названием в № 7 журнала «Нева» за 1968 г.
[11] «Кэтрин Картер» (Catherine Carter, 1952). Роман не переведен на русский язык.
[12] «Обезьяна и сущность» (Ape and Essence, 1948) — антиутопия О. Хаксли. На русском языке первое издание будет выпущено издательством «Прогресс» лишь в 1990 г.
[13] Здесь имеет место либо оговорка А.А. Елистратовой, либо ошибка в стенограмме. Имеется в виду пьеса «Антоний и Клеопатра» У. Шекспира, а не «Цезарь и Клеопатра» Б. Шоу.
[14] Имеется в виду: Гуманизм и современная литература / Редкол.: И.И. Анисимов, Н.К. Гей, Л.Н. Новиченко. М.: Изд-во АН СССР, 1963. 405 с. В данное издание вошла работа Ч.П. Сноу «Заметки о гуманизме».
[15] К тому моменту на русском языке были изданы роману Ч.П. Сноу «Пора надежд» (Time of Hope, 1949; пер. Н. Васильева и Т. Кудрявцевой, 1962), «Дело» (The Affair, 1960; пер. В. Ефановой, 1962), «Поиски» (The Search, 1934; пер. Б. Грибанова, 1964), «Возвращения домой» (Homecomings, 1956; пер. Н. Емельянниковой, 1964).
[16] Лекция Ч.П. Сноу «Две культуры» (The Two Cultures) была прочитана им 7 мая 1959 г. в Кембриджском университете в рамках лектория имени Р. Рида, а затем опубликована отдельным изданием в Times Literary Supplement под развернутым названием, которое указывает И.И. Анисимов — The Two Cultures and the Scientific Revolution. Под «вторым заходом» подразумевается книга Сноу «Две культуры: повторный взгляд. Расширенная версия “Двух культур и научной революции”» (The Two Cultures: And a Second Look: An Expanded Version of The Two Cultures and the Scientific Revolution), ставшая продолжением поднятой им темы, и вышедшая в 1963 г. после продолжительных дискуссий по обе стороны Атлантики. Первая часть «Две культуры и научная революция» вышла в русском переводе Ю.С. Родмана в авторском сборнике Сноу «Портреты и размышления» в 1985 г.
[17] Выступление Ч.П. Сноу на указанную тему The Moral Un-Neutrality of Science имело место в 1960 г. на ежегодном собрании Американской ассоциации содействия развитию науки (American Association for the Advancement of Science, AAAS) и впоследствии было опубликовано в Т. 133 № 3448 журнала Science от 27 января 1961 г. с предисловием У. Уивера. На русский язык лекция была переведена Ю.С. Родманом под заголовком «Воинствующая мораль науки» и издана в указанном сборнике «Портреты и размышления» (1985). Страницы из Science с напечатанной статьей были посланы Сноу Анисимову в личном письме и сопровождены дарственной надписью: «To my dear friend Ivan Anisimov from Charles Jan. I/61 [Моему дорогому другу Ивану Анисимову от Чарльза. Янв. 1/61]». См.: АРАН. Ф. 1662. Оп. 1. Д. 361.Л. 2–4.
[18] В архивном деле текст доклада отсутствует. Вероятно, что большая часть его содержания была использована П.С. Балашовым при написании главы о Ч.П. Сноу в его монографии «Писатели-реалисты XX века на Западе» (1984).
[19] Вероятно, имеется в виду Джордж Пассант – заглавный герой одного из первых романов Ч.П. Сноу в цикле «Чужие и братья».
[20] Вероятно, подразумевается сын сквозного героя-повествователя цикла «Чужие и братья» Льюиса Элиота.
[21] По итогам упомянутой дискуссии был выпущен сборник: Современные проблемы реализма и модернизм / Редкол.: И.И. Анисимов, А.С. Мясников (отв. ред.), Р.М. Самарин, B.Д. Сквозников, В.Р. Щербина, Я.Е.Эльсберг. М.: Наука, 1965. 615 с.
[22] Краткий отчет о состоявшемся заседании, посвященном творчеству супругов Сноу, был опубликован М. Тугушевой под заголовком «Мы – убежденные реалисты» в № 109 «Литературной газеты» от 12 сентября 1964 г. (С. 4).