Анджело Мария Рипеллино (1923–1978) — итальянский поэт и славист, руководитель кафедры русского языка и литературы в Римском университете, автор работ по истории русского театра и составитель ряда антологий советской поэзии, неоднократно бывал в СССР и тесно общался с советскими писателями, поэтами и переводчиками[1]. Его первый визит в Советский Союз состоялся в сентябре 1957 г., а вскоре после возвращения на родину он принял участие в встрече советских и итальянских поэтов, которая прошла в Риме 8–10 октября 1957 г. под эгидой Ассоциации «Италия-СССР»[2]. В рамках встречи состоялась советско-итальянская дискуссия на тему «Поэзия нашего времени». В состав советской делегации вошли переводчик Г. Брейтбурд и поэты А. Сурков, А. Твардовский, М. Исаковский, В. Инбер, Н. Заболоцкий, Б. Слуцкий, С. Смирнов, Л. Мартынов, А. Прокофьев. С итальянской стороны, помимо А.М. Рипеллино, присутствовали такие авторитетные литераторы, как А. Моравиа и К. Леви, Дж. Унгаретти и С. Квазимодо, Дж. Вигорелли, К. Салинари, С. Алерамо, П.П. Пазолини и др.
Рипеллино возлагал на эту встречу большие надежды, о чем свидетельствует запись его беседы с Г. Брейтбурдом в Москве, сохранившаяся в РГАЛИ (Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 1685): «Мне кажется, что первый опыт такой встречи принесет немалую пользу нашим литературам и откроет новые горизонты. Эта встреча послужит лучшему знакомству наших писателей друг с другом. Поэты наших стран будут читать друг другу свои стихи в атмосфере дружеского и творческого контакта. Я верю, что стихи помогают людям понять друг друга, а искусство сближает народы. Мы ждем приезда советских поэтов, в которых видим собратьев по искусству»[3]. В Италии встреча оказалась значимым культурным событием, вызвавшим широкий резонанс в левой прессе. Ход и содержание дискуссий подробно освещались газетой «Унита»[4]; незадолго до приезда советской делегации славист В. Страда опубликовал в журнале «Контемпоранео» подборку стихов советских поэтов — участников встречи[5] и статью «Встреча поэтов» с краткой характеристикой некоторых из них[6], а после завершения визита в том же журнале вышла статья критика Р. Даль Сассо, подводящая итоги встречи[7]. В том же номере «Контемпоранео», что и статья Даль Сассо, были опубликованы прозвучавшие в ходе встречи выступления Суркова и Мартынова, а также ряда итальянских литераторов, в том числе и Рипеллино[8].
Советская сторона также не оставила встречу без внимания. О ней рассказывали А. Сурков в газете «Правда»[9] и В. Инбер в «Литературной газете»[10]. Об интересе к этому событию свидетельствует и сохранившаяся в РГАЛИ (в русском переводе) подборка фрагментов выступлений участников, подготовленная для служебного пользования Иностранной комиссией Союза писателей СССР (Ф. 2597. Оп. 1. Ед. хр. 76). Среди прочего в нее включен и фрагмент упоминавшейся выше речи Рипеллино. В документе из РГАЛИ приводится лишь короткий пассаж из начала выступления, в котором итальянский славист отмечает расцвет советской поэзии в период оттепели после «серых лет прошлого» — эпохи сталинизма, и заключительная часть, где Рипеллино рассуждает об особенно острой для него проблеме — советской официальной риторике. Мишенью его критики становятся утратившие всякий смысл ярлыки и клише («оптимизм», «легкость» и т.п.), скрывающие под собой реальную сложность и богатство современной советской поэзии. На примере поэзии Заболоцкого, Суркова и Пастернака Рипеллино демонстрирует абсурдность этих «магических слов», провозглашаемых главными принципами художественного творчества. В части, не включенной в обзор Инокомиссии, Рипеллино также развенчивает идеалы «оптимизма» и «простоты», указывая, что они никак не соотносятся с художественными достоинствами произведения. «Пессимизм» и «декадентская» усложненность, по его мнению, вовсе не означают оторванность от «простого народа» и реальной действительности — доказательством этого служит широкая популярность Есенина (в том числе и его самой мрачной и «пессимистичной» поэзии), Пастернака, Маяковского, Хлебникова. Более того, поэзия вообще не обязана быть понятной: «Нигде не сказано, что все поэты непременно должны быть доступны всему народу; не каждый умеет читать поэзию <...> Народ, с утра до вечера читающий стихи, — это было бы чудовищно».
Можно предположить, что в обзор Инокомиссии сознательно не были включены самые «неудобные» для советской стороны пассажи Рипеллино: похвала в адрес Пастернака и Хлебникова, подчеркивание связи Маяковского с «декадентскими» экспериментами кубофутуризма, отрицание самого термина «декаданс» как неопределенного, утратившего всякий реальный смысл ярлыка для любых художественных явлений, отличающихся формальной сложностью (от авангарда до модернистских экспериментов Джойса и Кафки). В сокращенном переводе из РГАЛИ наиболее значимой частью речи Рипеллино оказывается критика в адрес Пастернака, который изображается как «верховный жрец» храма искусства — масштабная фигура, в тени которой незаслуженно теряются остальные советские поэты, и которая сама по себе уже принадлежит прошлому. Интересно, что эта едкая критика прозвучала еще до издания романа «Доктор Живаго»: он вышел в Италии лишь в ноябре 1957 г., однако в октябре итальянские интеллектуальные круги уже знали о готовящейся публикации и о попытках советской стороны воспрепятствовать ей[11]. Рипеллино, незадолго до встречи в Риме выпустивший антологию стихов Пастернака в собственных переводах[12], считал его посредственным прозаиком и был невысокого мнения о романе, однако ценил Пастернака как поэта. Очевидно, за иронией Рипеллино стояло не стремление включиться в разворачивавшуюся в СССР травлю, а желание расширить итальянское представление о современной советской литературе, поколебав «монополию» Пастернака. Однако слова итальянского исследователя вполне соответствовали тенденциям советской культурной политики тех лет, и эта часть выступления целиком вошла в обзор Инокомиссии.
А. Сурков, Дж. Вигорелли и А.М. Рипеллино слушают приветствие Дж. Унгаретти
Настоящая публикация включает в себя полный перевод речи Рипеллино (Ripellino A.M. I miei amici sovietici // Il Contemporaneo. 19 ottobre 1957. №22. P. I-II). Фрагмент из РГАЛИ (Ф. 2597. Оп. 1. Ед. хр. 76. Л. 12-15, маш. на рус. яз.) приводится целиком (с минимальными изменениями, обусловленными структурой оригинального текста), недостающие фрагменты даются в квадратных скобках, по публикации в журнале «Контемпоранео» (19 октября 1957 г.) в переводе автора статьи.
А. Рипеллино
МОИ СОВЕТСКИЕ ДРУЗЬЯ
[То, что я скажу, будет до некоторой степени продолжением того, что так хорошо сказал Вигорелли. Я хотел бы, прежде всего, развеять наши и ваши опасения относительно клише, от которых до сих пор страдают теории советских поэтов]. В прошлую субботу вечером я вернулся из Советского Союза, где имел возможность близко познакомиться со стремлениями и позицией советских поэтов в их собственной среде, в их собственном доме, а не во время официальных церемоний, происходящих вне их дома.
Я убежден, что и в условиях полемики, непонимания, противоречий русская поэзия сегодня, после серых лет прошлого, несмотря на всё, переживает период значительного и надежного расцвета. Важнее всего мне кажется то, что она расцветает, несмотря на некоторые громкие слова, повторяемые поэтами: слова-догмы, слова-ярлыки, слова-лозунги...
[Не будем обращать внимание на бесконечные утомительные выступления против пессимизма и за оптимизм, против сложности поэзии, против декаданса, к которому относят все подряд (никому толком не известно, что такое декаданс). Если принимать на веру все, что говорится в мелкой полемике, можно подумать, что советские поэты оторваны от общества и подлинной реальности.
Сегодня, когда мрак рассеялся, они сами не уверены, что понимать под оптимизмом и пессимизмом. А. Сурков говорил о больших тиражах поэзии в Советском Союзе. Это чудесно. Но я знаю, что советский народ, жадный до чтения (читают все, от водителей до официанток, до самых простых людей) и очень интересующийся поэзией, не задается вопросом, пессимист поэт или нет, печальный он или радостный.
Я спрашивал у многих простых людей, огорчает ли их, что тот или иной поэт пессимистичен, и они отвечали мне, что это неважно. Простой народ знает наизусть Есенина, знает его самые мрачные, самые печальные строки, такие стихи, как «Черный человек». Он знает Есенина наизусть и не задается вопросом, печальный он или нет, и, несомненно, любит его больше, чем патетических поэтов-трибунов. И нельзя сказать, что Есенин не отражает советскую эпоху, только лишь потому, что он пессимистичен.
Итак, если я хочу ощутить аромат Москвы в годы НЭПа и особый космический порыв эпохи революции, я буду искать его у Есенина. И точно так же неверно, что Пастернак не отражает эпоху только лишь потому, что он камерный поэт, и стихи его сложны и не прямолинейны; в нем, в его бормотании, в его неуверенности, в его исканиях отчетливо и ясно проявляется эпоха, как она может проявиться в искусстве интеллектуала, который отчаянно пытается понять великие исторические процессы, развернувшиеся в Советском Союзе.
Но так называемая сложность, словесное плетение не тревожит вдумчивого читателя, читателя поэзии, не отталкивает его. Нигде не сказано, что все поэты непременно должны быть доступны всему народу; не каждый умеет читать поэзию, даже если речь о народе, тянущемся к культуре, как тянется к ней русский народ. Народ, с утра до вечера читающий стихи, — это было бы чудовищно. В конце концов, разве Маяковский всегда понятен? У Маяковского есть стихи, которые по структуре, переплетению образов, влиянию приемов кубизма не уступают по сложности пастернаковским.
Слава Богу, в СССР не все понимают Маяковского. Я видел много людей, утверждавших, что не понимают его, и не будет забывать, что и о нем ретивые писаки и лицемерные критики говорили: «Владимир Владимирович, вас невозможно понять, вы пишете туманно, в ваших стихах никто никогда не разберется, ваша поэзия сложна!» И это говорили не рабочие, а лицемерные критики.
Мне скажут: «Сложный Маяковский — это Маяковский периода кубофутуризма». Это общее место. К сожалению, мне придется поспорить с моими друзьями Сурковым и Мартыновым.
Часто отрицают сильнейшую, тесную связь Маяковского с кубофутуризмом, потому что кубофутуризм считается декадентским. Но позвольте мне заявить, что без футуризма, без языковых экспериментов Хлебникова не было бы поэзии Маяковского — не только раннего периода, по и послереволюционной. Семантическая весомость этой поэзии, ее краски, ее перспектива, ее языковая стратегия связаны с кубофутуризмом. И здесь нечего стыдиться. Разве мы стыдимся связи Данте с Дольче стиль нуово[13], с экспериментами этой школы? Но на самом деле советские поэты любят эксперименты, школы, любят и тех поэтов, против которых, на первый взгляд, выступают.
В этом парадоксальность советской поэзии. В ней есть те, кто держится за выцветшие ярлыки, но поэзия сегодня работает в тесном контакте с конкретной реальностью и больше не обращает внимания на ограничения, которые сами поэты пытаются на себя наложить.
Возьмем, например, Хлебникова. В полемике о нем говорят плохо: он неуместен, он для немногих, но все его знают и читают по памяти.
Советские друзья, давайте скажем четко и откровенно: кто из вас не знает наизусть Игоря Северянина, этого томного, жеманного, банального поэта, подлинного представителя декаданса, поэта, который говорил о себе: «Я, гений Игорь Северянин».
Этим я не хочу сказать, что Северянин уместен в новом советском обществе. Я говорю лишь, что в поэтическом поиске и в изучении поэтических памятников нет границ, теперь советским поэтам открыты все дороги.
То же самое мне доводилось слышать о Джойсе и Кафке. Есть люди, которые не читали их, но всецело отвергают. Они говорят: Кафка не помог бы советскому солдату в его героической обороне. Он абсурден. Но есть большое число людей, которые хотели бы познакомиться с Джойсом и Кафкой. И было бы правильно, если бы они могли это сделать.
Сегодня у меня создается впечатление, что многие из этих клише уже устарели.
Я расскажу вам, например, о разговоре с Николаем Заболоцким[14], поэтом, которого у нас уже многие знают, перешедшим от гротескных стихов в духе Хлебникова и, чтобы вам было понятнее, таможенника Руссо[15], к созерцательной поэзии.
Его фигура отличается от того, что вы могли бы представить себе, читая его стихи. Он похож на мирного аптекаря, уравновешенного, неторопливого, рассудительного. Мы долго говорили с ним о рифме — проблеме, которая волнует советских поэтов. Там был молодой поэт Евтушенко, растрепанный, порывистый, слегка смахивающий на Есенина, который, несомненно, еще напишет нечто значительное. Евтушенко утверждал, что не мыслит поэзии без рифмы; Заболоцкий возражал, что слишком изощренная техника губит поэзию, говорил о своей формуле «мысль — образ — музыка», о необходимости поэзии выстраданной, обдуманной, обработанной, о необходимости сидеть за столом хоть по десять часов и не давать читателям набросков, эскизов, недоделанных работ.
В какой-то момент,] после трехчасового спора, он упрямо воскликнул: «Я оптимист!» Что могли означать эти слова? [Это просто «flatus vocis».[16]] Тот, кто знает последнего Заболоцкого, знает его как поэта сложной архитектоники, поэта богатой тональности, выражающего печаль и радость, выражающего человека во всей его сложности. Сегодня Заболоцкий — поэт классической традиции, в стихах которого звучат отголоски Тютчева, Баратынского. Он — поэт, принадлежащий к лучшей русской традиции, и вот в беседе со мной, иностранцем, Заболоцкий озабочен тем, чтобы произнести магическое слово «оптимизм», которое для нас уже стало несносным.
Дорогие советские друзья! Оставим оптимизм маршей героям фильма «Веселые ребята»[17] и песням из других подобных фильмов.
Поэзия, — и вы нас этому учите, — сложней и богаче. Но, к счастью, формулы сегодня больше ни в коей мере не компрометируют советскую поэзию, формулы живут вне поэтических текстов, а поэзия утверждается всем богатством своих оттенков.
Это расхождение между полемикой и действительным положением, на мой взгляд, обусловлено также тем обстоятельством, что русская критика сегодня находится в упадке, а сами поэты, принимаясь теоретизировать, порою употребляют ничего не говорящие слова и эмблемы, так что иной раз предстают перед нами в броне схем, обедняя самих себя. Но до чего же на самом деле богаты культурными и человеческими интересами русские поэты!
Вот еще один пример: здесь среди нас — Сурков, человек симпатичный и искренний, как немногие другие. Многие из вас знают, что его имя находилось в центре международной полемики. Прежде чем я лично познакомился с ним, мои варшавские друзья говорили мне о нем без лишней теплоты.
Для поляков Сурков нечто вроде дьявола-искусителя, нечто вроде стены, стоящей на пути развития поэзии. Я же должен сказать вам совсем другое: Сурков — поэт; поэт, который, как говорил [о самом себе] Маяковский, не раз становился на горло собственной песне. Я думаю, что он страдал и страдает от этого, и когда Сурков говорит вам об оптимизме, жестокости, агрессивной поэзии, не верьте ему слишком — это у него полемическая привычка. Несмотря на свое решительное утверждение жизни, ему в глубине его творчества не чужда и мечтательная печаль, и грусть, и он разделяет тревоги нашей эпохи; останутся после него отнюдь не триумфальные оптимистические поиски,
Впрочем, и Пастернак говорил со мной об оптимизме, о необходимости быть легким, а я, который переводил его стихи, не мог удержаться от улыбки. Подобные утверждения в какой-то мере стали пристрастием русских поэтов. Но это противоречие исчезнет, и важны прежде всего результаты.
Я хочу здесь призвать своих итальянских друзой, чтобы они судили о советской поэзии по текстам, а не только на основе полемики, и чтоб они задумались над синхронностью течений, существующих сегодня в русской поэзии. Мы ошибочно привыкли считать, — и в этом также есть доля и моей вины, — что в русской поэзии существует, с одной стороны, Пастернак, верховный жрец, а с другой стороны, неопределенная масса поэтов без имени. Нет ничего более ошибочного. При всей моей любви к Пастернаку, должен сказать, что он — лишь часть советской поэзии и, притом, уже в какой-то мере часть поэзии, принадлежащая истории.
На своей даче, среди лугов и берез Переделкино, на этой даче, ставшей храмом поэзии и Меккой для иностранцев, он принимает вас, как сирена, он говорит с вами своим мягким напевным голосом, смотрит на вас своими выходящими из орбит[18] глазами, похожий на лунатика[19], подобно князю Гомбургскому из трагедии Клейста[20]. Но будьте осторожны! Активная поэзия, поэзия, борющаяся за новые позиции, живет в ином месте.
Пастернак, большой[21] Пастернак, стоит в стороне от ее большого[22] движения, он замкнулся в «башне», где принимает своих обожателей. Перестанем же превращать его в символ всего хорошего, не станем же делать из него страдальца за угнетаемую злыми силами поэзию, не будем же превращать его в подобие принцессы[23], живущей в заколдованном замке.
Не будем также превращать советскую поэзию в замок[24], где живет столько-то Мартыновых и столько-то Слуцких. Советская поэзия богата новыми элементами, новыми течениями, новыми фигурами. Проследим[25] во всей ее сложности, во всех ее противоречиях, потому что времена серости миновали. В памяти у меня десятки имен, обещающих многое и большое. И всё это вне схем, о которых мы говорили.
Я хочу просить своих итальянских друзей: давайте поможем развитию советской поэзии не нашим слепым энтузиазмом, а нашей критикой. Я хочу пожелать своим очень дорогим русским друзьям освободиться от легких формул и достичь многообразия тем, тенденций, голосов, как было в лучшие годы советской поэзии, в двадцатые годы, в ее золотое время.
(«Контемпоранео», 19 октября 1957 г.)
[1] О советских контактах Рипеллино см. мою статью: Голубцова А.В. Первые советские контакты А.М. Рипеллино (по материалам РГАЛИ) // Литературный факт. 2025. № 1 (35). С. 286–313. https://doi.org/10.22455/2541-8297-2025-35-286-313
[2] Ассоциация «Италия-СССР» (Associazione Italia-URSS), основанная в 1944 г. с целью развития культурных связей с Советским Союзом, занималась изданием книг, организацией выставок, лекций, курсов русского языка и поездок в СССР.
[3] Текст беседы полностью опубликован в статье: Голубцова А.В. Первые советские контакты А.М. Рипеллино. Цит. изд. С. 306-308.
[4] Zveteremich P. Incontro a Roma con i poeti sovietici // L’Unità. 5 ottobre 1957; I poeti sovietici a Roma // L’Unità. 8 ottobre 1957; L’incontro dei poeti sovietici con gli uomini di cultura italiani // L’Unità. 9 ottobre 1957; II significato nella poesia di ottimismo e pessimism // L’Unità. 10 ottobre 1957; Un appassionato dialogo sulla poesia ha coronato l’incontro italo-sovietico // L’Unità. 11 ottobre 1957.
[5] Poeti sovietici in Italia / a cura di V. Strada // Il Contemporaneo. №20. 5 ottobre 1957. P. I-II
[6] Strada V. Incontro di poeti // Il Contemporaneo. 5 ottobre 1957. №20. P. 6-7
[7] Dal Sasso R. Incontro d’ottobre // Il Contemporaneo. 19 ottobre 1957. №22. P. 1
[8] Ripellino A.M. I miei amici sovietici // Il Contemporaneo. 19 ottobre 1957. №22. P. I-II
[9] Сурков А. Итальянские встречи // Правда. 1957. 30 октября. № 303.
[10] Инбер В. Если поэты всего мира… // Литературная газета. 1957. 24 декабря. № 153
[11] См. «А за мною шум погони...». Борис Пастернак и власть: документы, 1956-1972 / под ред. В. Ю. Афиани, Н. Г. Томилиной. М.: РОССПЭН, 2001. С. 16-30.
[12] Pasternak B.L. Poesie / introduzione, traduzione e note di A.M. Ripellino. Torino: Einaudi, 1957
[13] Dolce stil nuovo — «сладостный новый стиль») — литературное направление в Италии эпохи раннего Возрождения (XIII-XIV вв.), к которому принадлежали такие поэты, как Гвидо Гвиницелли, Гвидо Кавальканти, Чекко Анджольери, Чино да Пистойя и др., в том числе и ранний Данте.
[14] В переводе из РГАЛИ («Я вспоминаю трехчасовой разговор с поэтом Николаем Заболоцким, который в конце нашего спора воскликнул: "Я оптимист!"») объединены два абзаца, далеко отстоящих друг от друга: «Я расскажу вам, например, о разговоре с Николаем Заболоцким...» и «В какой-то момент, после трехчасового спора, он упрямо воскликнул: ”Я оптимист!”».
[15] Имеется в виду художник-самоучка Анри Руссо (1844-1910), служивший налоговым инспектором в акцизном управлении, за что получил прозвище «Таможенник», один из самых известных представителей наивного искусства (примитивизма).
[16] Досл. «колебание голоса», «сотрясение воздуха».
[17] Неточный перевод. В оригинале — «оставим оптимизм маршу из ”Веселых ребят”...».
[18] Точнее, «выпуклыми», «широко раскрытыми»
[19] Точнее, «не от мира сего»
[20] Имеется в виду историческая драма Г. фон Клейста «Принц Фридрих Гомбургский» (1809/10 г.)
[21] Точнее, «великий»
[22] Неточный перевод, в оригинале — «живого»
[23] Неточный перевод, в оригинале — «Белоснежки»
[24] Неточный перевод, в оригинале — «palazzo» (досл. «дворец» или, в данном случае, просто «дом»)
[25] В оригинале — «будем же наблюдать за нею...»