Джон Чивер (1912–1982) впервые посетил СССР осенью 1964 года. Визит его состоялся благодаря так соглашению Лэйси-Зарубина, и пришелся на важный для истории России момент: писатель приехал в хрущевскую Москву, а покинул брежневскую. Его первая поездка (с 30 сентября по 1 ноября 1964 года) стала для него, по собственному признанию, «откровением» и оставила глубокий след в его жизни, породив теплую и долгую привязанность к стране и ее людям.
Чивер был известен в СССР за несколько лет до своего приезда – его рассказы неоднократно публиковались на страницах журналов «Знамя»[1] и «Новый мир»[2], входили в состав антологий[3], а в 1962 г. были изданы отдельным сборником[4] в переводе Т. Литвиновой.
Одна из первых заметок об американском писателе появилась на страницах «Литературной газеты» от 30 ноября 1961 года (№ 142, с. 4):
ГРЯЗНАЯ ИГРА
Маленький провинциальный городок одноэтажной Америки. Тихой, размеренной жизнью живет американская семья – муж, жена, двое детей. Но мать на грани душевной болезни: каждую ночь ей снится один и тот же страшный сон. Сброшена атомная бомба, радиация проникает в дом, мать тщетно пытается спасти свою маленькую дочь...
Так в одном из своих рассказов передает атмосферу страха, в которой живут американцы, талантливый писатель Джон Чивер.
Военный психоз, атомная истерия сознательно и планомерно раздуваются на страницах таких журналов, как «Лайф», «Лук», «Ньюсуик». Их подхватывают европейские подражатели этих печатных изданий. Западногерманский еженедельник «Штерн» помещает публикуемый нами снимок одной из нью-йоркских улиц: американская фирма рекламирует противоатомный костюм – в нем вы можете продержаться восемь дней...
На все лады рекламируются усовершенствованные противоатомные убежища. Правда, они не дешевы, и фирмы, изготовляющие их, неплохо наживутся. 1000 долларов стоит укрытие среднего размера, но лучше нуждаться, годы выплачивал в рассрочку его стоимость, нежели один раз стать покойником, уговаривает журнал «Ньюсунк».
Всерьез обсуждается морально-этическая проблема атомного века. Можно ли застрелить своего соседа, если он попытается занять в убежище место, предназначенное для членов твоей семьи? Выходит дело, что можно...
Во имя чего же ведется подлая, постыдная игра со спокойствием миллионов американцев, игра, которая не щадит никого?
Нет, она продиктована не только стремлением американских бизнесменов, занятых производством противоатомных убежищ, костюмов и прочего хлама, нажиться на страхе людей. Конечно, прибыли такого рода – желанный приз. Но военный психоз раздувают те, кто заинтересован в продолжении гонки вооружений, в накоплении запасов ядерного оружия, в оправдании политики, во имя которой гигантские средства расходуются на подготовку новой войны. Это те самые круги, которые до сих пор препятствовали и препятствуют соглашению о всеобщем и полном разоружении.
Разве не показательно, что в те самые дни, когда опубликовано новое Заявление Советского правительства в связи с возобновлением переговоров о прекращении испытаний ядерного оружия, когда западным державам переданы конкретные советские предложения, заокеанские газеты, журналы и радио продолжают раздувать военную истерию?
Вопреки логике, вопреки правде распространяются вымыслы об «агрессивных намерениях Советского Союза». Американцам пытаются внушить, что «ничего не получится» и женевские переговоры «безнадежны», «бесперспективны». Вновь вытаскивается на свет божий старая, беспомощная версия о том, что советское предложение заключить соглашение о запрещении испытаний ядерного оружия неприемлемо, так как будто бы нет надежных способов обнаружения ядерных взрывов. Именно это пишет газета «Вашингтон пост энд Тайме геральд»...
Женевские переговоры – важный шаг на пути к разрешению всей проблемы ядерного оружия в целом, проблемы всеобщего и полного разоружения. Миллионы людей во всем мире ждут разумного решения этого важнейшего вопроса. Они не хотят больше жить в атмосфере страха, не хотят платить дорогой ценой своего спокойствия за прибыли американских пушечных королей.
А. БЕЛЬСКАЯ
В 1963 году, в связи с выходом в Издательстве иностранной литературы сборника рассказов Чивера «Исполинское радио», в журнале «Иностранная литература» была опубликована рецензия К. Атаровой (ИЛ №3, с. 255–256):
У КОЛЕСА ЛОТЕРЕИ
Когда измученная лошадь не может больше бежать, безжалостный хозяин примащивает перед ее глазами пучок сена, и, спотыкаясь, она переходит на рысь. Надежда на удачу, на счастливый случай – вот тот пучок сена, который всю жизнь подгоняет рядового американца, взывая к его энергии, неутомимости, оптимизму. «Покупайте билеты нашей лотерен!» – твердят газеты, киноэкраны, церковные проповедники. И каждый испытывает судьбу. О тех, кто вытащил пустой билет, о судороге существования маленького человека, вся жизнь которого проходит в ожидании чуда, рассказывает Джон Чивер в сборнике «Исполинское радио».
«Город разбитых надежд» – так называется рассказ о простодушном шофере из Уэнтуэрта, Бросив работу, провинциал приехал в Нью-Йорк – обещали поставить его киносценарий. Но все, с кем ему приходится столкнуться, рассматривают его лишь как свою добычу. И, не успев разбогатеть, он становится банкротом.
Всю жизнь Ральф Уитмор (из рассказа «Клад»), работая на скромной должности в фирме, совершал чудеса предприимчивости: изобретал пластмассовые супинаторы или звуконепроницаемые жалюзи, возился с проектом плантации рождественских елок под Нью-Йорком. Всю жизнь он «свято верил в романтику и волшебство бизнеса» и стоял на пороге благоденствия, но оно так и не пришло.
История супругов Маккензи в рассказе «Дети» – это тоже цепь несбывшихся надежд. Миллионер Хазерли решил осчастливить Виктора Маккензи – сделать наследником фирмы, но пока что использует его для мелких поручений. И умирает, не оставив завещания. Наступают трудные времена. Виктор с позором изгнан из семьи и фирмы босса. И вот супруги Маккензи влачат унизительное существование полумажордома-полусекретаря и полукомпаньонки-полукамеристки у богатых и капризных хозяев, а в конце концов становятся просто приживальщиками одиноких скучающих стариков...
Призвание, творчество, любимое дело – все эти понятия не для героев Чивера. В стране, где имя Дж. П. Моргана[5] более почетно, чем имя Марка Твена, важно совсем другое: квартира в более респектабельном районе, новый холодильник, телевизор, на худой конец «несколько белых рубашек». Пафос потребительства – единственный двигатель жизни. И так как в лотерее выигрывают редкие счастливцы, в удел большинству остается душевная опустошенность и озлобленность. Рассказ «Исполинское радио», в котором раскрывается неприглядная изнанка жизни обитателей многоэтажного дома, завершает картину, нарисованную Джоном Чивером. Стиль Чивера лаконичный и суховатый.
Эта, казалось бы, внешне бесстрастная манера заставляет еще острее почувствовать лихорадочную атмосферу Нью-Йорка. Мастер тонких деталей, писатель никогда не щеголяет внешней наблюдательностью, изощренностью глаза. Каждая подробность работает на раскрытие содержания, и короткие, в сущности, рассказы приобретают большую емкость и глубину.
Читателя, взявшего в руки книгу, ждет приятная неожиданность: рассказам Джона Чивера предпослано предисловие, написанное на редкость увлекательно и живо. Корней Иванович Чуковский с присущей ему тонкостью дает глубокий анализ художественной манеры американского писателя, впервые изданного у нас в стране.
С большим пониманием индивидуальности Чивера перевела рассказы Т. Литвинова. Книгу закрываешь с благодарностью к переводчику.
В заметке о приезде Чивера, помещенной на страницах «Литературной газеты» от 6 октября 1964 г., писателю дается следующая характеристика: «В Москву, по приглашению Союза писателей СССР, прибыл известный американский писатель Джон Чивер. Советские читатели знают Джона Чивера по сборнику рассказов “Исполинское радио”, изданному у нас в 1962 году. Джон Чивер – автор более ста рассказов, сатирического романа “Уопшотская хроника”, удостоенного в США Национальной книжной премии за лучшее произведение художественной литературы, романов “Люди, места и предметы, которые не появятся в моем новом романе”, “Позор семейства Уопшот”»[6].
Чивер совершил обширную поездку по стране: Москва, Ялта, Баку, Тбилиси, Киев, Ленинград. 29 октября в той же «Литературной газете» было опубликовано интервью с американским писателем (№ 129, с. 4):
ДЖОН ЧИВЕР: «ГЛАВНОЕ – ПИСАТЬ О ЖИЗНИ»
ДЖОН ЧИВЕР – выдающийся представитель среднего поколения американских писателей. Он автор многих талантливых коротких рассказов, печатавшихся в журналах и выходивших отдельными сборниками в США. В 1957 году вышел в свет его первый роман «Уопшотская хроника», а затем продолжение этой книги – «Уопшотский скандал».
Советские читатели знакомы с переведенным на русский язык сборником рассказов Дж. Чивера «Исполинское радио», которому предпослано предисловие К. Чуковского. Тонкий юмор с оттенком грусти, большая озабоченность судьбами людей Америки в «век страха», глубокое понимание психологии своих героев отличают творчество писателя. Мы были рады приветствовать Дж. Чивера в редакции «Литературной газеты».
— Я впервые в Советском Союзе, приехал по приглашению Союза писателей СССР вместе с молодым талантливым писателем Джоном Апдайком, – рассказывает Дж. Чивер корреспонденту «Литературной газеты» А. Бельской. – И должен сказать, что увидел здесь необычайно много интересного! Мне посчастливилось любоваться прекрасной золотой осенью в Киеве, Ялте, Баку и Тбилиси. Меня очаровали узкие, старинные тбилисские улочки, современный промышленный Баку и великолепный город-спутник Сумгаит. Но главное, самое сильное и яркое мое впечатление – это красивые, добрые и умные, гостеприимные люди, с которыми я встречался во время путешествия. Меня, американца, обрадовало и взволновало то, как советские люди интересуются американской литературой и глубоко ее знают. Не хотелось бы повторять то, что вы уже, верно, не раз слышали: в вашей стране читают очень много, читают буквально все. И при этом по-настоящему разбираются в литературе, говорят о книгах, обсуждают прочитанное. Помню, поздно вечером мы бродили по набережной Ялты. Молодая пара – муж и жена из Днепропетровска, – услышав английскую речь, заговорили с нами. Мы провели вместе несколько часов, и днепропетровский инженер, занимающийся кибернетикой, говорил со мной на прекрасном английском языке с большим знанием дела о современной американской литературе.
Мы спросили Джона Чивера, как он оценивает перспективы развития культурных связей между Советским Союзом и США.
— Я думаю, что перспективы самые благоприятные. Уже теперь сделано довольно много в рамках соглашения о культурном обмене. Личные творческие контакты необычайно полезны, они способствуют укреплению дружбы между странами. Только побывав у вас, я смог понять душу и характер вашего народа. И теперь я очень хочу вновь приехать сюда вместе с моим шестнадцатилетним сыном.
Джон Чивер рассказывает о своей новой книге, которая вышла в США во время его отсутствия, делится своими творческими планами.
— Моя новая книга называется «Бригадир и вдова». Это сборник рассказов, связанных между собой внутренней нитью повествования. Честно говоря, я рад, что меня нет дома в эти дни. Не хочется отвечать на телефонные звонки, на приглашения выступить по радио и телевидению, не хочется портить себе настроение из-за некоторых неумных рецензий американских критиков. Впрочем, вырезки из газет «Нью-Йорк таймс», «Нью-Йорк геральд трибюн» и журнала «Тайм» настигли меня здесь, и я прочел рецензии на свою книгу. Не все нравится моим рецензентам, кое-кому кажется, что я представляю американскую действительность в слишком мрачном свете.
Писать для меня – смысл моей жизни. Я уже начал работать над новой книгой. Это роман. Как часто случается с авторами коротких рассказов, я опасаюсь, что роман будет очень серьезным и монументальным. Я не придумал еще названия, не все продумано до конца. Поэтому мне трудно пока говорить об этой работе.
Долг писателя – не просто рассказывать о любви и страданиях людей, а создавать образы, видеть жизнь, которая тебя окружает. Романист должен сливаться с обществом, в котором живет, иначе он перестает существовать как писатель. Шум, реклама мешают творчеству. Я предпочитаю поэтому жить в маленьком городке Оссининг в часе езды от Нью-Йорка.
После смерти Хемингуэя и Фолкнера ответственность писателей за судьбы американской литературы возросла еще больше. И если говорить о новых талантах, то нельзя не отметить творчество молодого писателя Джона Апдайка, Ральфа Эллисона, Филиппа Рота, Бернарда Маламуда...
Наши журналы типа «Сатердей ивнинг пост» печатают много бездарной, низкопробной стряпни. Поток порнографической безвкусицы огромен. «Сатердей ивнинг пост», тираж которого в свое время превышал 7 миллионов, потерял популярность среди читателей, так как долгие годы публиковал чудовищные, антихудожественные рассказы. Сейчас редакция пытается спасти положение и судорожно привлекает знаменитых писателей, но уже слишком поздно, и журнал несет колоссальные убытки...
Джон Чивер делится своим мнением о модернистской литературе.
— Главное – писать о жизни, – говорит он. – Вообще я сторонник экспериментирования, но уверен, что, когда писатель проделывает эксперименты над самим языком, отходит от нормальной речи, перестает быть понятным, он неизбежно терпит крах.
Мое творческое кредо? Смысл литературы в том, чтобы обогащать людей. Писатель должен давать людям все, а не лишать их чего бы то ни было, пробуждать чувства любви и сострадания, как это делал Фолкнер.
Мы прощаемся с Джоном Чивером. Он уезжает на несколько дней в Ленинград, а затем на родину. Писатель снова выражает надежду, что ему удастся еще раз посетить нашу страну вместе с сыном.
Подлинным открытием и главным личным приобретением поездки для американского писателя стала его завязавшаяся дружба с переводчицей Татьяной Литвиновой. Именно с Литвиновой Чивер поехал в Переделкино к «старейшине» (“grand old man”) русской литературы Корнею Чуковскому. Теплое общение с советским писателем продолжилось и после его отъезда из СССР. Официальные отчеты и личные письма Чивера сходятся в одном: в первый свой визит он был искренне покорен Россией. В выступлении на радио перед отъездом он сказал: «Хотя я не знаю вашего языка... я почувствовал себя в вашей стране в кругу самых близких друзей»[7].
Именно Татьяна Литвинова стала автором рецензии на сборник рассказов Джона Чивера «Бригадир и вдова гольф-клуба» (1964), опубликованной во втором номере журнала «Иностранная литература» за 1965 год (с. 269–271):
ОКЕАН ДЖОНА ЧИВЕРА
John Cheever. The Brigadier and the Golf Widow. New York, Evanston and London. Harper and Row Publishers. 1964.
Грустно и весело входим в мир Джона Чивера, который он открывает нам в своем новом сборнике рассказов «Бригадир и вдова гольф-клуба». Грустно – оттого, что это мир катастроф, разорений, старений, унижений человеческого достоинства, обесценивания человеческих чувств, мир звериного эгоизма и равнодушия. Весело – оттого, что картину этого мира пишет художник веселый, беспощадный и несентиментальный. Он не заразился от своих героев ни тоской их, ни растерянностью, ни чувством безнадежности. Для него человеческие ценности не перестают существовать оттого, что они попраны. Эти ценности для него незыблемы: он чуток к малейшему уродству и видит его там, где более поверхностный наблюдатель увидел бы лишь обыденность, норму; его не обманывает внешняя оболочка благополучия, и он видит современный мир во всей его катастрофичности.
В сборнике шестнадцать рассказов. О чем они? О жизни и о зыбкости жизни. Герой Чивера – состоятельный американец конца пятидесятых – начала шестидесятых годов. О, он живет прекрасно! У него собственный плавательный бассейн, несколько машин, дом в пригороде, с двумя ванными комнатами и двумя телевизорами; его обслуживают горничная, кухарка и садовник. А если он победнее – в гараже у него всего одна машина, и, быть может, не самой последней модели, а вместо кухарки и горничной – приходящая девочка-нянька. Быт необременителен: пылесосы, стиральные машины, машины для мытья посуды, холодильники, в которых можно запасти провизию на неделю и больше, и магазины с разнообразным ассортиментом товаров. Но отчего изо дня в день у его жены пригорает обед? Почему и сам он, и его жена, и даже священник, – почему они поглощают так много джина, виски, мартини? Почему сотнями и тысячами бродят эти благополучные люди по Европе, словно народ, не имеющий отечества? Почему им кажется, что беды, невзгоды, несчастья подстерегают их на каждом шагу? Чем они так утомлены, от чего приходят в отчаяние, почему собственная жизнь кажется им лишенной смысла? Отчего приснившаяся нелепая фраза, составленная из несуществующих слов, становятся единственной реальностью в жизни, которая с каждым годом кажется все иллюзорнее, все бредовее?
Эти риторические вопросы, не требующие ответа, рассыпаны по всей книге, составляя как бы лейтмотив ее.
Чивер – писатель музыкальный, и сборник его рассказов – не случайное собрание, а как бы музыкальная сюита. Главная тема одного рассказа вновь возникает в другом, как второстепенная, и хотя каждый рассказ имеет совершенно самостоятельное право на существование, они все выигрывают от соседства друг с другом.
Тема рассказа, которым открывается книга, «Бригадир и вдова гольф-клуба» – страх перед атомной войной. Чета Пастернов – владельцы благоустроенного бомбоубежища, которое стоило им 32 тысячи долларов. Мистер и миссис Пастерн заранее решают не брать в него своих родственников – малолетних племянников и престарелую мать. Но, оказывается, у этих черствых людей имеются свои иллюзии: мистер Пастерн находит забвение от тягот созревшей жизни в объятиях соседки – жены коммивояжера, торгующего пластмассовым зубочерепным инструментом, а миссис Пастерн утоляет свою духовную жажду «общественной работой» (она собирает средства на борьбу с инфекционной желтухой) и верит в непогрешимость своего духовного пастыря, епископа с измученными глазами наркомана, который решил осчастливить ее внезапным визитом.
И у любовницы мистера Пастерна и у высокого гостя миссис Пастерн – цель одна: получить доступ в их бомбоубежище. Любовница вымогает ключ от бомбоубежища у мистера Пастерна, об этом узнает жена. Семья распадается. Сам Пастерн разоряется, проворовывается и попадает в тюрьму. Любовница Пастерна тоже вынуждена развестись со своим коммивояжером и появляется в конце рассказа как тень, как символ безумия катастрофического мира – в легком плаще и летних туфельках она бродит по снегу вокруг благоустроенного бомбоубежища, давно уже перешедшего к очередным пастернам, купившим участок.
«Ангел на мосту» – второй рассказ в сборнике – также посвящен страху, страху перед жизнью. Мать рассказчика боялась летать на самолетах, брат – подниматься на лифте (он даже потерял работу вследствие этого страха, так как фирма, в которой он служил, перебралась на 52-й этаж!), а самого рассказчика охватывает панический ужас всякий раз, как он едет в машине через мост. Но вот однажды девушка с маленькой арфой под мышкой попросила его подвезти ее и всю дорогу пела ему старинные народные песни, и он забыл свой страх. Кто был этот «ангел»? Поэзия? Искусство? Муза? Народ? Этого Чивер не говорит, ибо рассказы его хоть и полны символического значения, отнюдь не являются аллегориями. Как бы то ни было, рассказчик, верный ощущению зыбкости своего мира, признается, что не хочет искушать судьбу, и по-прежнему объезжает мост Вильямсбург, на котором его впервые охватил этот необъяснимый страх – «этот неумело скрываемый от себя ужас перед будущим, которое ожидает мир».
Тема «экспатриации» – тоски по родине и тоски на родине – холодной волной проходит через всю книгу. Гребень этой волны приходится на рассказ «Женщина без родины». Бездушный и варварский закон лишает Энн Маршан ребенка. И, словно для того, чтобы добить ее окончательно, вся Америка начинает распевать вульгарную и обидную песенку, сочиненную каким-то острословом по поводу того самого нашумевшего бракоразводного процесса, жертвой которого сделалась Энн. Энн Маршан скитается по Европе, она хочет забыть все – свое прошлое, Америку, свою принадлежность к ней, она даже скрывает от портье гостиницы свою истинную национальность. Однако от самой себя она не в силах скрыть своей сосущей тоски по родине. Наконец она не выдерживает больше, садится в самолет и летит – домой, домой, на родину! Увы, Америка, как оказалось, ничуть не изменилась. Первое, что доносится до ушей репатриантки, – это та самая бездушная песенка, которая обрекла ее на скитания. Не покидая аэродром, Энн пересаживается на самолет и вновь улетает мыкать на чужбине свою тоску по родине...
В рассказах Чивера фантазия причудливо переплетается с реальностью, ибо, как говорит автор, «самые дикие полеты фантазии по сравнению с действительностью кажутся плоскими, как запись в конторской книге». Время у Чивера подчас несет двойную нагрузку. Так, в рассказе «Пловец» (быть может, самом значительном из всех шестнадцати) герой за какие-нибудь два-три часа предосеннего дня «проплывает» всю свою жизнь. В начале рассказа мы его видим молодым и сильным, проходящим под ветвями цветущей яблони, а в конце – это измученный, сгорбленный человек; красные и желтые листья падают кругом него, он бездомен, он растерял семью, у него ничего не осталось, кроме пары трусов, в которых он отправился в свое плавание.
Рассказ, которым Чивер заключает свою книгу, озаглавлен «Океан» и, подобно океану, вмещает в себя все ее элементы: семейный неуют, бессмыслицу жизни, виски и одинокий протест, в котором слышится голос самого художника: «Я не хотел думать о грусти, о безумии, о тоске, об отчаянии. Я хотел бы сосредоточиться на победах, на любви новоявленной, на упорядоченной, лучезарной и ясной стороне жизни». Несмотря на это желание, рассказ (и книга) кончается безумием героя и погружением его в нелепый, фантастический сон, переходящий в сладкий сон забвения.
И все же – ибо такова диалектика искусства! – мы закрываем книгу с чувством скорее счастливым, чем тягостным: на каждой странице, словно подземный ключ, бьет сознание того, что у жизни есть «лучезарная и ясная» сторона. А если она есть, как бы говорит нам автор, значит, надо ее искать, и можно ее найти.
Чивер – не обличитель, он скорее «лирический сатирик». Подобно героине одного из своих более ранних рассказов, он не жалуется, а «поет свою печаль». Как всякий подлинный прозаик, он – поэт.
И подобно девушке с арфой, его муза помогает читателю бесстрашно совершать путешествие по мосту, перекинутому через бездну отчаяния, которую с такой беспощадностью показывает нам Джон Чивер.
Примерно в то же время в «Литературной газете» (1965 г., №37, с. 3–4) был напечатан сокращенный перевод фрагмента рассказа Чивера «Бригадир и соломенная вдова» (перевод А. Бельской, Л. Михайловой), которому предпосылалась следующая характеристика творчества американского писателя:
Герои новей книги рассказов видного американского писателя Джона Чивера «Бригадир и соломенная вдова» – люди предместий больших и маленьких городов одноэтажной Америки. В их тесный мирок проникают заботы и тревоги, неустроенность, неуверенность в завтрашнем дне. И это ощущение шаткости и зыбкости в «мире страха», отравленном атомной истерией, порождает чудачества, неврозы, истерии, мании. Но еще в большей степени – эгоизм и равнодушие. Вот почему мягкий юмор заглавного рассказа, который мы публикуем, перебивается иной раз резкой саркастической нотой.
Между двумя первыми визитами Чивера в СССР его произведения нередко выходили отдельными изданиями. С 1965 по 1970 гг. были изданы: дважды – сборник рассказов «Ангел на мосту» (первый, в 1965 г., – в переводе В. Коткина, второй, с расширенным содержанием, в 1966 г. – Т. Литвиновой); роман «Семейная хроника Уопшотов» (1968 г., пер. Т. Ровинской). Не сходило имя американского писателя и со страниц литературной периодики: рассказы Чивера публиковались в журналах «Новый мир», «Звезда Востока», «Нева», «Литературная Грузия», «Знамя», «Иностранная литература»; сокращенные переводы выходили в «Литературной газете».
Второе посещение Чивером (вместе с сыном Фредом) Советского Союза состоялось в 1971 году. Этот двухнедельный визит был приурочен к юбилею Достоевского (11 ноября), и Чивер вошел в состав крупной иностранной писательской делегации. Краткая заметка о прибытии «группы видных писателей из ряда стран Европы, Азии, Африки и Америки», а также о программе их пребывания в СССР появилась на страницах «Литературной газеты» 24 ноября 1971 г. Однако в рижских торжествах Чивер участия не принимал – как указывает биограф писателя С. Дональдсон, «они с Фредом прибыли в Москву в метель. На вопрос, есть ли у него какие-нибудь особые пожелания, Чивер ответил: “Я бы очень хотел искупаться”. Русские хозяева посовещались, а затем отправили его в Тбилиси, а не в Ригу, где проходили основные мероприятия, связанные с юбилеем Достоевского.
В Грузии Чивер посетил Педагогический институт иностранных языков имени И. Чавчавадзе, где встретился со студентами и преподавателями, беседовал с ними, отвечал на вопросы. В журнале «Иностранная литература» (1972. № 4. С. 251–253.) была опубликована запись этой беседы[8], сделанная студентами В. Чкадуа и И. Тумаджановым, не сообщает новой информации о впечатлениях Чивера по поводу его второго приезда в Советский Союз – вопросы слушателей касаются, в первую очередь, современного положения дел в литературе США, публикационной политики автора (в частности, Чивер дает объяснение тому, почему некоторые его рассказы публикуются в журнале «Playboy») и проблемам американской молодежи. Ответы американского писателя лаконичны, иногда уклончивы.
ДЖОН ЧИВЕР: «МНЕ ХОТЕЛОСЬ БЫ СОЗДАТЬ ЧТО-ТО НОВОЕ...»
Известный американский писатель Джон Чивер во время своего посещения Советского Союза в ноябре 1971 года совершил поездку по стране, был в Грузии. В Тбилиси он посетил Педагогический институт иностранных языков имени И. Чавчавадзе, где встретился со студентами и преподавателями, беседовал с ними, отвечал на вопросы. Ниже мы публикуем запись беседы, сделанную студентами института В. Чкадуа и И. Тумаджановым. Читатель найдет в ней интересный, на наш взгляд, материал и с точки зрения современного положения в литературе США, и с точки зрения писательской позиции самого Джона Чивера.
Вопрос. Как расценивается творчество Теодора Драйзера в современной Америке?
Дж. Чивер. Прошло немало времени со дня смерти Драйзера, но социальные проблемы, о которых он писал, и по сей день волнуют наше общество, молодое поколение Америки. В этом одна из главных причин жизнеспособности и актуальности его творчества.
Вопрос. Что Вы можете сказать о стиле этого писателя и согласны ли Вы с мнением некоторых американских критиков, что у Драйзера в некоторых местах его произведений проглядывает «жесткий стиль»?
Дж. Чивер. Я в некоторой степени согласен с этим мнением, но надо иметь в виду, что жизненный материал, о котором писал художник, в какой-то степени определял стилистическую сторону его произведений.
Вопрос. Большинство американских критиков не дает точного определения гротеска в творчестве Шервуда Андерсона, а некоторые вообще отрицают наличие подобного литературного приема в его произведениях. Каково Ваше мнение по этому вопросу?
Дж. Чивер. По моему мнению, одна из самых интересных проблем в творчестве Андерсона – это его гротеск. Посредством гротеска писатель великолепно показал проблему одиночества жителя небольших городов США, его отчуждение от той американской действительности, которую он ненавидит.
Вопрос. Чем Вы объясните тот факт, что, по мнению американских критиков, творчество Шервуда Андерсона некоторое время находилось в забвении, а затем, уже в наши дни, вновь обрело популярность?
Дж. Чивер. Его книга «Уайнсберг, Огайо» вошла в сокровищницу американской литературы. Надо сказать, что ее читают самые широкие слои читателей, о чем свидетельствует то, что книга эта регулярно переиздается и ежегодно распродается в количестве свыше 40 тысяч экземпляров. Многое из того, о чем писал Андерсон, и по сей день является актуальным и животрепещущим для сегодняшней Америки, хотя некоторые из его произведений уже не пользуются такой большой популярностью, какую в свое время завоевал его роман «Темный смех».
Вопрос. Возвращаясь к проблеме гротеска в творчестве Андерсона и к противоречивым мнениям критиков о том, есть ли в его произведениях гротеск или нет, – не думаете ли Вы, что это противоречие состоит в том, что гротеск Андерсона не привычен с точки зрения традиционного подхода к этому литературному приему, то есть отличие, скажем, гротеска Рабле от гротеска Андерсона в том, что у Рабле он внешний, «физический», а у Андерсона – социально-психологический?
Дж. Чивер. Совершенно с этим согласен.
Вопрос. В связи с тем, что Вы упомянули стилистическую сторону творчества Драйзера, хотелось бы спросить, думаете ли Вы систематически над выработкой своего художественного стиля и какое место Вы уделяете стилю в своем творчестве?
Дж. Чивер. Я отвечу на этот вопрос так: стиль – это индивидуальность писателя, и он в огромной степени зависит от того, насколько остро переживает писатель проблему, о которой пишет. То есть стиль, как мне представляется, соответствует эмоциональному состоянию художника, подвластен ему. Я подкреплю свою мысль примером – испытывая неожиданную физическую боль, вы не будете думать о стилистической окраске проявления вашей эмоции, а влюбляясь, человек вряд ли предполагает, в каком стиле он будет любить.
Вопрос. Если мы правильно поняли Вашу мысль, то экспериментирование в области стиля – это рационализм в творчестве и его присутствие вовсе не обязательно, если проблема, поставленная писателем, важна сама по себе.
Дж. Чивер. Да, в общих чертах я согласен с этим.
Вопрос. Как же в этом случае Вы расцениваете эксперимент такого писателя, как Джеймс Джойс, например, в его романе «Улисс»?
Дж. Чивер. Во-первых, Джойс – это английский, вернее ирландский, писатель, и в этом случае надо учитывать специфику традиций европейской литературы. По моему личному мнению, этот эксперимент Джойса себя вполне оправдал, а «поток сознания» у Леопольда Блума в последней главе – это истинный литературный шедевр. Талант Джойса – именно в том, что он сумел с такой силой и убедительностью передать так называемый «поток сознания» героя, проникнув глубоко в дебри психики человека, как мало кому удавалось в новой литературе.
Вопрос. Известно, что многие из ведущих писателей и публицистов США время от времени печатают свои произведения в журнале «Плейбой». В их числе и Вы, господин Чивер. Нас интересует, каким образом серьезные литературные произведения могут попасть в этот журнал, чей внешний вид не дает возможности предположить, что в нем можно найти высокохудожественное произведение?
Дж. Чивер. Дело в том, что журнал «Плейбой» у нас весьма специфичное явление. Давайте рассмотрим сначала экономическую сторону, а это для профессионального писателя не второстепенное дело. Гонорары, выплачиваемые редактором этого журнала Хефнером, раз в 10-20 превышают то, что может предложить любой другой журнал. А этот факт оказывается решающим во многих случаях. Тираж журнала (около 6 млн.) говорит о том, что его покупают представители разных социальных слоев, а по-моему, в данном случае не так уж важно, что, листая этот журнал, вы обнаружите фотографии, не свидетельствующие о высоком вкусе и интеллекте его издателей. Да, в этом журнале вы встретите произведения Апдайка, Грехэма Грина, Ноулза и др., и я не вижу ничего предосудительного в том, что ценное литературное произведение может найти место в журнале пусть даже в некоторой степени с сомнительной репутацией.
Вопрос. Что Вы можете сказать о редакторе этого журнала Хью Хефнере, его отношении к литературным страницам своего детища?
Дж. Чивер. Вот, например, недавно Хефнер устроил официальный прием, на который были приглашены 60 лучших писателей Америки. Столь представительная встреча, разумеется, говорит о том, что для редактора очень важно сохранить большой тираж и не терять разные слои читателей. Поэтому он и привлекает выдающихся писателей. В конце концов, наверное, сам Хефнер не против того, чтобы хоть несколько страниц даже такого журнала были элементарно респектабельны.
Вопрос. Кто из представителей молодого поколения американских писателей является наиболее ярким выразителем современных проблем США в литературе, какими в свое время были, например, Уильям Фолкнер и Норман Мейлер?
Дж. Чивер. Мне очень трудно ответить на этот вопрос, так как в прозе я не вижу таких ярких фигур; вот в поэзии я бы мог назвать несколько имен. Думается, что из прозаиков больше других заслуживает внимания Курт Воннегут.
Вопрос. В СССР знакомы с творчеством этого писателя по романам «Колыбель для кошки» и «Бойня № 5». Курта Воннегута и Джозефа Хеллера, автора романа «Уловка- 22», часто называют представителями «черного юмора». Не могли бы Вы вкратце прокомментировать это направление?
Дж. Чивер. Я не совсем согласен с таким определением этого течения в литературе. В произведениях писателей – представителей «черного юмора» – показаны ужасы войны, что не совсем увязывается с традиционными понятиями юмора, хотя нельзя отрицать, что книги эти смешны сами по себе. Очевидно, их сила именно в том, что контрастное сочетание ужасного и смешного вызывает сильные эмоции читателя.
Вопрос. Какое литературное произведение Вы могли бы поставить рядом с публицистическим произведением Нормана Мейлера «Христиане и людоеды»?
Дж. Чивер. Мне кажется, в современной американской литературе нет такого произведения; отчасти это можно объяснить тем, что уклад жизни в нашей стране не стабилен и полон потрясений. Иногда художнику не удается окинуть взглядом и осмысленно передать жизненный процесс в его целостности.
Вопрос. Не смогли бы Вы в нескольких словах прокомментировать процесс брожения, наблюдаемый в рядах американской молодежи?
Дж. Чивер. У нас много проблем, связанных с молодежью. Группировки молодых американцев почти без исключения выступают против истэблишмента, тотализации внутренней и внешней государственной политики. Очагом этих событий являются колледжи и университеты нашей страны. Это несогласие с существующей системой принимает зачастую болезненные и даже уродливые формы – например, употребление наркотиков некоторой частью молодежи. Это очень большая проблема, и выход должен быть найден самой молодежью и всем нашим обществом в целом.
Вопрос. Вы приехали в нашу страну с четырнадцатилетним сыном. Каково Ваше отношение к проблеме воспитания молодежи в свете тех проблем, о которых Вы говорили?
Дж. Чивер. Мой сын воспитывается в семье, где ему предоставляется возможность свободного выбора, и анализ той или иной проблемы и рациональное решение приходится принимать ему самому, что не мешает нам, конечно, давать советы, исходя из опыта нашей жизни.
Вопрос. Есть ли у Вас другие интересы в сфере общественной жизни, кроме писательской деятельности?
Дж. Чивер. В настоящее время я, в частности, занят тем, что учу литературному мастерству некоторых заключенных в небезызвестной тюрьме Синг-Синг. В моем кружке разные заключенные, от уголовников до молодежи радикально левых взглядов. Моя позиция категорического неприятия войны во Вьетнаме, которую я нигде не скрываю, также является частью моей жизни. И, надо сказать, труд мой вознаграждается. Если говорить о моей работе среди заключенных Синг-Синга, то я убедился, что многие из узников этой тюрьмы хотели бы с помощью средств искусства, в литературе выразить свои убеждения и понимание реальной действительности. И я всегда готов помочь человеку в таком творческом поиске. Кое-кто из учеников, если они окажутся на свободе, будут, я уверен, писать и даже, может быть печататься: они многое увидели и пережили.
Вопрос. На этот раз традиционный вопрос: каковы Ваши планы на будущее?
Дж. Чивер. Не смогу ответить на этот вопрос конкретно. Написанное ранее меня больше не удовлетворяет: это понятно. Мне хотелось бы создать что-то новое, отличное от моих прежних работ.
В 1967 году в журнале «Новый мир» (№3, с. 261–265.) была опубликована рецензия Э. Кузьминой на сборник рассказов «Ангел на мосту», изданный в издательстве «Прогресс» двумя годами ранее в переводе Т. Литвиновой. Чивер представлен в рецензии крупным и значимым писателем, чутким диагностом духовных болезней общества, выразителем экзистенциальной тревоги современного человека в условиях отчуждения, стандартизации и кризиса традиционных ценностей.
СУХОПУТНЫЕ ПЛОВЦЫ
Современность входит в первый рассказ этой книги одним своим краем – плоским стандартом испуганного мещанства. Автор грустно признается – бесполезно вызывать: «О Гоголь! О Чехов! О Диккенс и Теккерей!» Все «вечные темы», все тонкости великой литературы прошлого отступают в мире, где главная часть пейзажа – «бомбоубежище, увенчанное четверкой гипсовых уток».
Ключ от бомбоубежища – ставка в любой игре миссис Флэннаган. Ключ от бомбоубежища – единственное связующее звено в семейной жизни Пастернов. Миссис Пастерн прощает мужу бесчисленные измены, но то, что он подарил миссис Флэннаган ключ от их собственного бомбоубежища, – это ранит ее сердце и вызывает крах семьи (рассказ «Бригадир и вдова гольф-клуба»). Ключ от бомбоубежища вместо сердца – злой и страшный символ.
Итак, что же – сатира на американские нравы?
Да, в книге современного американского писателя Джона Чивера есть все ее оттенки – от легкой иронии до гротеска. Уверенно и остро выписанные колоритные типы сегодняшней Америки. Бригадир Чарли с его выкриками: «Бомбу им, бомбу! Пусть знают, кто командует парадом!» Пресно унылая миссис Пастерн, которая «непрестанно – на невидимом оселке – оттачивает свое чувство собственного достоинства». Дамы, занимающиеся благотворительностью, в то время как их собственные дети погибают из-за черствости и равнодушия матерей («Образованная американка» и миссис Перанджер в «Метаморфозах»). Благопристойный мистер Эстабрук, который, скоропалительно заканчивая к приезду жены небольшую любовную авантюру, легко предавая любовницу, как раньше предал жену, находит себе оправдание в том, что у женщины, которая скрасила его одиночество, грубые руки, рваные занавески на окнах и вообще она даже понятия не имеет о яхтах и теннисе! И самый поразительный, почти гротескный образ – старая леди, невзирая на свои семьдесят восемь лет, бойко вальсирующая на катке в центре огромного города. Колени у нее уже почти не гнутся, но она все кружится и кружится на льду в короткой бархатной юбочке и с красной лентой в волосах («Ангел на мосту»). Смешно? Скорее жутковато и... грустно. Интонация Чивера ближе всего к чувствам героя этого рассказа. Ему тоже это дико, но когда какой-то прохожий восклицает: «Сумасшедшая старуха!» – герою становится очень не по себе. Ведь это его мать. Так и в иронии Чивера есть горький привкус. Он видит и уродливое и смешное в современной Америке. Но это его страна. Ее будущее тревожит писателя. Чивер – не турист, не экскурсант, который ловит промахи и крайности. Он кровный сын своей страны. И ему важнее понять другое. Что такое рядовой человек его страны, «средний американец»? Что он чувствует, куда идет?
Чивер открывает нам совсем иную, нетипичную Америку, без рассчитанного на экспорт внешнего блеска. Мы почти не встретим у него привычный образ «стопроцентного американца» – бойкого бизнесмена с бульдожьей хваткой, квадратной челюстью и девизом «время – деньги». Не встретим непременных примет «местного колорита». Неизменные аксессуары американского преуспевания – синтетика, автоматика, машина для мытья посуды, машина для сбивания яиц, машина для выжимания сока, электрическая сковорода, которая сама включается и выключается,– все это механическое счастье появляется в книге Чивера лишь однажды – когда американский «рай» увиден глазами бедной итальянской служанки («Клементина»). Но и простодушную Клементину эта сверкающая техника не обманула, не скрыла главного: люди одиноки и несчастливы. В остальных рассказах это внешнее благополучие остается за кадром. Чивер понимает: пока его нет, к нему стремятся, оно может быть предметом страсти, даже смыслом жизни. Но вот оно достигнуто,– и неумолимо обнаруживается банкротство этого идеала. Сытости, благополучия, комфорта мало человеку. Это не дает прочной душевной опоры, не защищает от тоски, от пустоты, если нет иных, высших ценностей.
Чивер пытается схватить почти неуловимые токи и влияния, которые порождают душевную неустойчивость и смуту в обитателе стандартного американского рая. Удивительно тонко передана эта психология в «Ангеле на мосту» – ключевом рассказе книги.
Мимо проносятся бесконечные стандартные шоссе, стандартные домики, рекламы, небоскребы... Город оставляет человеку так мало места. И в пешеходе, рискующем пересечь бешеный поток автомобилей, и в пассажире самолета, висящем где-то высоко над землей, Чивер открывает вдруг столько детской заброшенности: «все вам дико, и все вам чужие». Все больше опасностей, подводных рифов подстерегает человека в железном механизме цивилизации, бог которой – доллар, машина, конвейер, только не человек. Внешне приспособившись, человек где-то в глубине души не может привыкнуть, примириться. Безотчетный страх прорывается у каждого по-своему – и вот мать героя суеверно боится самолетов, брат – лифтов (вдруг дом обрушится!); сам герой – мостов (кажется, сейчас рухнет!). А все вместе создает ощущение такой зыбкости, шаткости, ненадежности: вот-вот развалится весь этот город небоскребов и машин, эта бездушная цивилизация.
У героя Чивера не так уж много собственных бед. Но и его пронизывает насквозь бесприютность и неустроенность окружающего. Вот герой ночью не может уснуть. За окном какие-то драки, одинокая пьяная женщина. Рекламная статуя девушки без отдыха вращается вокруг своей оси. «Я ни разу не видел, чтобы она остановилась, и этой ночью, лежа без сна, я задумался: когда же ей смазывают ось и моют плечи? Я чувствовал к ней некоторую нежность – ведь она, как и я, не знала покоя». Так же и в «Домиках на берегу моря»: чужие неурядицы, голоса, сновидения тревожат счастье поселившейся в маленьком домике четы. Казалось бы, всего лишь этюд настроения – словно призраки, бродят в доме прежние хозяева, и милая полусонная женщина спрашивает: «Зачем они вернулись? Что они здесь позабыли?» Но без этой обостренности восприятия нет человека, есть самодовольная пошлость. Невозможно отдельное, отгороженное счастье. Живая душа тоскует по человеческим связям в разобщенном, разъеденном корыстью и расчетом обществе.
От этого и страх героев рассказа «Ангел на мосту»: не с кем поделиться своим смятением, не от кого услышать ободряющее слово. Ну как позвонить жене и сказать, что не хватает духу переехать через мост? И к знакомым с этим не пойдешь. Вот и цепляешься за первого встречного, за механика бензоколонки – несколько слов могут спасти твою жизнь. Но никому нет до тебя дела. И когда незнакомая девушка просит подвезти ее через мост и в дружелюбной беседе все страхи забываются – это чудо! Девушка нарисована очень убедительно и натурально: прямые соломенные волосы, круглое веселое лицо. Правда, в руках у нее арфа, но – завернутая во вполне реальную потрескавшуюся клеенку. И все же то, что одно живое существо так просто обратилось к другому и помогло преодолеть психологическую пропасть,– это чудо! Оно не повторится. И не может спасти других. Герой даже брату не решается рассказать про этого загадочного ангела с арфой, и кончается рассказ возвращением рефрена: «Брат мой по-прежнему боится лифтов».
Герои Чивера отравлены городом-роботом, бездушным царством бизнеса. И сам автор так устал от него, что стремится увести действие подальше – на берег моря, в уединенный коттедж... Только в заглавном рассказе – «Ангел на мосту» – мы ощущаем головокружительное качание огромного небоскреба, тонкое тело которого вибрирует в высоте, как ненадежный маятник. Но все равно во всех рассказах город встает невнятным фоном, ядом, вошедшим в кровь героев.
Девиз «назад, к природе» давно устарел. Семейное счастье? Но устарел и девиз «мой дом – моя крепость». Семейный неуют, зыбкость и ненадежность домашнего очага – этот мотив упорно повторяется у Чивера. Горьким недоразумением оборачиваются редкие и случайные встречи сына с отцом («Свидание»), отца с дочерью («Океан»). Герой «Океана» любит жену, восхищается ее красотой – но, прожив с ней двадцать лет, не понимает, способна она отравить его или нет! Да, любовь явно не может служить надежным плодом в океане смятения и хаоса.
Но тоскующая душа жадно ловит в унылой повседневности хоть проблески прекрасного. Отсюда еще одна попытка согреть современность хотя бы и заемным светом, опрокинуть в нее красоту прошлого плюс красоту вымысла – миф. Так возникают у Чивера «Метаморфозы».
Миф у Чивера не так полнокровен и героичен, как у Апдайка, где миф преображает будничную реальность заурядного американского городка, растворяя незначительное и высвечивая возвышенное. У Чивера миф – лишь смутная проекция, тень, которая сбивает грубые черты обыденности, двоит изображение.
Современную Диану современный Актеон застает в кабинете с боссом. А превращение Актеона поначалу проявляется в том, что его, члена правления солидной фирмы, принимают – о ужас! – то за посыльного, то за официанта. Тут миф пародийно заостряет антипоэтичность мира бизнеса. Так, и Орфей весьма снижен: Орвил Бетман чарующим голосом воспевает в рекламных куплетах ваксу для обуви и пылесосы. Но все же... все же его Эвридика тоже погибает потому, что он на нее оглянулся. Оглянулся и потерял голову, потому что «невыносимо любил ее».
И в легенде о Нериссе, точно созданной для того, чтобы «еще раз напомнить миру о человеческой беспомощности и неуклюжести», о том, что невозможно «исключить из него боль, неразбериху и растерянность»,– вдруг прорезается нотка поэзии, когда, умирая, Нерисса превращается в воду своего любимого бассейна, словно только тут может найти пристанище ее не приспособленная к слишком практическому миру текучая чистая душа.
Чивер то и дело соскальзывает с иронии в лиризм. Это и создает особую, своеобразную интонацию книги. Даже в рассказ о самодовольном бригадире Чарли вырывается странная нота: «Тоска и одиночество человека, которого обманули и бросили посреди города, в ресторане, между часом и двумя пополудни, – кто незнаком с этим чувством, с этой ничьей землей, устланной деревьями, вырванными с корнем, и изрытой окопами и крысиными норами укрытий, в которых все мы прячемся, беззащитные в своем легковерии». Слишком много горечи примешано тут к иронии.
И даже миссис Флэннаган с ее корыстным кокетством вызывает сочувствие, когда, лишаясь всего, брошенная всеми, под снежной метелью бредет в легком платье и туфельках на шпильках к потерянному бомбоубежищу и бесцельно стоит и смотрит, пока ее не прогоняют новые хозяева...
В чем тут дело? Быть может, иронию гасит жалость к нескладным, никчемным существам? Нет, важнее другое. В том, как неизменно каждый, хоть и мелкий, человек оказывается таким потерянным, неприкаянным, автор чувствует судорожный и опасный пульс отживающего мира. Это канарейки, беспомощно гибнущие в шахте, когда воздух отравлен, – первый знак неблагополучия.
Именно потому в портретах Чивера властвует не жесткая, резкая графика карикатуры, а сложные оттенки, тени, полутона. Слишком много наслаивается на облик человека – скорость и шум города, нервный ритм газет, тревожная погода на земном шаре.
Именно потому так ново и неожиданно то, что открывает нам Чивер. За привычной самоуверенной внешностью благополучного американца не оказывается на поверку ни твердости, ни уверенности. Нэд Меррилл («Пловец»), бодрый холеный красавец, ставит себе цель, достойную прекрасного летнего дня и беспечной жизни владельца роскошной виллы: добраться до дому вплавь, цепочкой бассейнов соседних вилл, которую он пышно окрестил в честь жены «ручьем Люсинды». Какая активность, какая устремленность! Но как цель эта – выдуманная, лишь суррогат, попытка в собственных глазах утвердиться волевым, победительным, так и верность цели, когда Нэд уже устал, промерз, стал смешным, – верность никчемной цели оказывается как раз признаком безволия, внутренней инертности, неумения резко вырваться из потока.
Незаметно этот мотив переходит во второй, внутренний план рассказа. Чем дальше движется Нэд от бассейна к бассейну, тем заметнее темнеет, хмурится летний день, гроза срывает листья, сердце сжимается при этом напоминании об осени, вот и в небе куда-то подевались летние созвездия, и запах цветов совсем осенний, и где-то вода блеснула тускло, по-зимнему. Усталому Нэду все зябче и бесприютнее, и встречают его от раза к разу все холоднее, словно с каждым шагом вперед обрубаются какие-то связи, теряются друзья... Куда девался молодой задор, с которым он вышел в путь! Да и идти, оказывается, некуда... Странно, конечно, – удивится сюжету иной читатель: мог ли человек, затеявший беспечную прогулку к собственному дому, забыть, начисто забыть, что дом пуст и обречен на продажу, что нет ни дочерей в доме, ни машин в гараже?.. Мог ли он как ни в чем не бывало заглянуть к друзьям, к любовнице, к знакомым на коктейль, забыв, что недавно, разоренный дочиста, приходил клянчить денег и его едва ли не выгнали? Странно... Странность эта в рассказе оправдана общим настроением – осенним, увядающим, чуть-чуть смазанным, словно на нерезком фотоснимке, а быть может, еще и смутным воскресным днем, когда все только и повторяют: «Вчера я слишком много выпил». Но не сходные ли странности затушевываются в жизни повседневной суетой, когда человек не осмеливается впустить в свое сознание трезвую правду жизни, признаться себе, что прежнее благополучие рухнуло и надо перестроиться, заново создавать жизнь. Это характерно для многих героев Чивера. Они больше пасуют перед жизнью, чем побеждают ее, они неудачники если не в делах, то в любви уж непременно, и уступают если не внешнему напору обстоятельств, то какой-то внутренней инерции.
Это весьма распространенная болезнь: паралич воли, стремление скрыть от себя все неприятное, лишь бы не пришлось бороться, что-то менять, переделывать... Это губительная для общества инертность гражданская, но она же мстит слабодушным, разъедая и личную жизнь. Герои, которые не умеют чего-то хотеть, что-то совершать... Болезнь, которую очень быстро зафиксировало западное кино с его «негероем».
И вот плывет этот «пловец» – выдуманно, вымученно, нарочно плывет по стоячей воде, и когда на пути попадается пустой бассейн, в котором вода спущена, он добросовестно проходит через него посуху...
Чивер не берется изображать и обличать всю американскую действительность во всей ее сложности. Книга его – зеркало несостоявшихся жизней. Здесь нет ни одного героя, который не отдается опасному потоку, а борется с течением. И, однако, уже этим горьким беспощадным отражением книга зовет проснуться тех, в ком души живы, отшатнуться от трясины безволия, действовать!
Тонкое мастерство Джона Чивера во всем переплетении сквозных музыкальных мотивов, неуловимую смесь горечи и лиризма, поэзии и сатиры удивительно точно и полно донесла до нас в русском переводе Т. Литвинова. Это один из редких пока случаев, когда переводчик, глубоко проникнув в творчество избранного писателя, выступает и критиком – в своем предисловии Т. Литвинова в своеобразной и изящной манере прочерчивает основные мотивы, проходящие через все рассказы Чивера, показывает сложность и цельность этой книги.
Э. КУЗЬМИНА.
В расширенном выпуске «Литературной газеты» (1973 №25), главными темами которого стали поездка Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева в Соединенные Штаты и установление новых культурных связей между двумя станами, имя Чивера упоминается дважды. В разделе «Говорят американцы» приводится высказывание писателя по поводу намеченных мирных инициатив:
— Любое выражение дружбы между нашими великими странами – это источник надежды для всех нас. Мы приветствуем мистера Леонида Брежнева с тем чувством, которое, надеюсь, можно сравнить с открытостью и гостеприимством русских людей, проявленными год назад по отношению к Президенту Никсону.
На последних страницах номера дается краткий обзор новых произведений писателя:
Издательство «Альфред Кнопф» выпустило в свет сборник рассказов Джона Чивера «Мир яблок», куда вошли новые произведения талантливого американского прозаика.
«Персонажи, населяющие страну Чивера, переживают трудные времена», – замечает Мэленл Мэддонс на страницах журнала «Тайм», обращая внимание на продолжение в лучших рассказах сборника социальной темы, характерной в целом для творчества Чивера.
Автор опубликованного на русском языке романа «Буллет-Парк» снова предстает перед читателем как тонкий рассказчик, острый сатирик и вместе с тем как человек, убежденный в том, что «нежность, любовь, хорошее настроение, все прекрасное возможно в этом мире».
Чивер не остался в стороне от 150-летнего юбилея Л.Н. Толстого, прислав в редакцию «Литературной газеты» заметку, в которой упомянул о значении творчества русского писателя на собственную литературную судьбу. В статье он отметил, что впервые прочел «Войну и мир» в 17 лет, а затем «снова и снова перечитывал эту книгу, читал “Анну Каренину”»; упоминает свой первый визит в СССР и посещение Ясной Поляны:
Впервые я прочел «Войну и мир», когда мне было лет семнадцать, потом снова и снова перечитывал эту книгу, читал «Анну Каренину», другие романы, рассказы Льва Толстого и вот уже почти полстолетия восхищаюсь литературным великолепием и духовным богатством шедевров Толстого. Я был несказанно рад возможности посетить Ясную Поляну. Обошел тогда всю усадьбу. Долго осматривал рабочий кабинет Толстого. Был на той поляне, где Толстой любил на ранней заре встречать восход солнца. Пришел к его скромной одинокой могиле.
Беседовал задушевно со встретившим меня правнуком Льва Толстого. Как хорошо, что после варварского бесчинства гитлеровских оккупантов в Ясной Поляне теперь восстановлено все в первоначальном виде! Ведь наследие Толстого – не только сокровищница русской культуры. Толстой обогатил творчески всемирную литературу и потому стал для всего человечества драгоценным явлением воистину интернационального значения.
Я никого не рискнул бы поставить рядом с Толстым. И не найти ему равных как в нашей американской, так и в остальной зарубежной литературе. По уровню чисто эпического мастерства, быть может, лишь некоторые прославленные английские новеллисты прошлого века приближались слегка к непревзойденным вершинам таланта Толстого. Однако тем англичанам как бы не хватило пороху подняться до уникальной социальной насыщенности толстовских произведений.
К такому выводу приходишь, читая и перечитывая его произведения. Судя по ранним книгам, он сперва рисовал жизнь людей его привилегированной среды, но вскоре за тем создал бессмертную художественную панораму всего общества в целом, а на первый план вывел типические персонажи трудового простонародья и тем самым обнаружил извечные проблемы политического, морального, духовного характера… И особенно важно, что те же проблемы он сам решал для себя как человек, писатель, мыслитель. Он был удивительно взыскателен к себе лично и к своему творчеству. Толстой поражает редчайшим сочетанием блестящего таланта и духовного подвижничества.
Книги Толстого дают нам такую обильную пищу для ума, для чувств из глубины сердца, для обращения к нашей совести, каких не вызывают ни исторические трактаты, ни иные сочинения сотен самых искусных литераторов. Так что нынешняя тяга к познанию Толстого – естественное продолжение процесса широкого приобщения к достижениям мировой культуры. Для нас книги Толстого – золотой сплав человеческого разума и наивысшей духовной чистоты. В этой литературной сфере Толстой был и будет навеки недостижимым образцом совершенства.
Третий визит случился в начале 1978 года, его сопровождали жена Мэри и дочь Сьюзан. Как и раньше, Чивер был впечатлен серьезным вниманием к писателям, к которым, как он сказал в телевизионном интервью Дику Кэветту, в Советском Союзе относились с таким же уважением, как к инвестиционным банкирам в Соединенных Штатах.
Об этой поездке не сохранилось почти никаких свидетельств, кроме очерка о неопубликованном интервью с писателем некогда репортера журнала «Ровесник» А. Мессерера «Роща за окном писателя Джона Чивера»[9]. Из него становится известно, что на этот раз писатель остановился не в излюбленном месте, – гостинице «Украина» – а в «Советской», неподалеку от стадиона «Динамо». Чивер предстал журналисту «подтянутым и элегантным, в прекрасно сшитом синем костюме с красивым малиновым галстуком и такого же цвета платком в боковом кармане, то есть – истинным джентльменом из Новой Англии»[10]. Благополучие, которое излучал Чивер, оказалось лишь поверхностным – за элегантным костюмом и джентльменскими манерами скрывалось несколько лет жизни, полной глубоких внутренних кризисов. Чивер уже много лет боролся с алкоголизмом, депрессией и сложностями в личной жизни.
Любовь Чивера к России, по словам дочери, была глубоко личной и парадоксальной: он любил ее «за контрасты, за старомодное аграрное общество и обычаи, которые он там видел, за дружелюбие к алкоголю, за то, как его чествовали и любили, а также потому, что она была так далеко»[11]. Чивер нашел в России глубоко личный, человеческий отклик. Как метко шутила его семья, он мог стать «первым западным писателем, готовым перебежать на Восток». Три визита Джона Чивера в СССР демонстрируют, как на уровне личных контактов работал культурный обмен эпох, разделенных внутренней динамикой советской истории – от надежд «Оттепели» к скованности застоя.
Примечания
[1] Чивер Дж. Брак // Знамя. 1961. № 1. С. 131–138.; Чивер Дж. Новое радио // Знамя. 1961. № 5. С. 119–126.
[2] Чивер Дж. Управляющий // Новый мир. 1961. № 4. С. 87–96.
[3] Чивер Дж. Треволнения Марси Флинт / Современная американская новелла. М.: Издательство иностранной литературы, 1963. С. 370–387.
[4] Чивер Дж. Исполинское радио. Рассказы. М.: Издательство иностранной литературы, 1962. 190 с.
[5] Джон Пирпонт Морган-старший (1837–1913) – американский предприниматель, банкир и финансист, основатель династии Морганов, которая доминировала в сфере корпоративных финансов и консолидации промышленности в Соединённых Штатах Америки в конце XIX-начале XX веков.
[6] Наши гости // Литературная газета. 1964. № 119. С. 4.
[7] РГАЛИ. Ф. 631 Оп. 26 Ед. хр. 4217. Л. 15.
[8] Джон Чивер: «Мне хотелось бы создать что-то новое…» // Иностранная литература. 1972. № 4. С. 251.
[9] Мессерер А. Роща за окном писателя Джона Чивера // Чайка. 2012. № 12. URL: https://www.chayka.org/node/4818
[10] Там же.
[11] Cheever S. Home Before Dark. P. 157.