Первый приезд Альберто Моравиа в СССР состоялся в мае-июне 1956 года в условиях начавшейся «оттепели». Моравиа побывал в Москве и Ленинграде, совершил путешествие в Среднюю Азию, во время поездки неоднократно выступал с лекциями об итальянской литературе, встретился в Москве с А. Сурковым, Г. Марковым, М. Аплетиным, Б. Лавреневым, Б. Полевым, И. Эренбургом, В. Ермиловым, В. Померанцевым, а в Ленинграде в Союзе писателей с советскими писателями Д. Граниным, В. Некрасовым, Г. Холоповым и В. Пановой[1]. Встречи имели, в основном, официальный характер, хотя Моравиа побывал в гостях у Эренбурга и Ермилова, а накануне отъезда из Москвы попросил отвезти его в Переделкино к Б. Пастернаку, визит к которому не входил в программу пребывания Моравиа в СССР, составленную ВОКСом и Иностранной комиссией Союза писателей. Эта встреча была затем подробно описана им в очерке вскоре по возвращению в Италию[2]. В этом очерке Моравиа, сам того не желая, запечатлел важный момент в жизни Б. Пастернака, связанный с его решением напечатать роман «Доктор Живаго» в Италии. Не зная подоплеки настроения Пастернака, Моравиа был крайне удивлен темой беседы, на которой сосредоточился Пастернак.
Несмотря на новые веяния во внешней и внутренней политике ЦК КПСС в этот период, для Пастернака «оттепель» обернулась настоящим ледниковым периодом. Новые веяния не были столь кардинальными, чтобы изменить политику партии в отношении культуры. Так книга Эренбурга «Оттепель» (1954), давшая название этой эпохе, была признана исключительно вредной буржуазной отрыжкой, как и стихи Евтушенко и Рождественского. Книги Некрасова (фильм «В окопах Сталинграда» был запрещен к показу) и Дудинцева «очерняли» и «порочили» советскую действительность. Поражает обилие запретительных документов ЦК КПСС в области культуры уже после падения диктатуры Сталина. Если мы обратимся к книге «Власть и художественная интеллигенция. Документы 1917-1953» (Москва, 2002), то увидим, что разгромной критике подвергались все явления, имевшие хоть какое-то художественное и общественное значение. Однако итальянские интеллектуалы, поверив в «оттепель» и в возможность изменения политики партии, которая должна была стать более мягкой и менее преступной, потянулись в СССР, чтобы своими глазами убедиться: утопия заслуживает веры, хотя сталинские репрессии почти развенчали миф о советской России - обществе будущего. Но на фоне победы над фашизмом и осуждения культа личности Сталина появилась надежда, что советский социализм обретет человеческое лицо и станет альтернативой американскому капитализму, как думал Сартр[3]. За исключением политических визитов, в числе которых надо упомянуть нашумевший визит секретаря ИСП Пьетро Ненни в 1955 году, в те годы гостями СССР стали многие итальянские писатели. Следуя культурной моде на путешествия в СССР, в это десятилетие в Страну Советов посетили Итало Кадьвино, Пьер Паоло Пазолини, Альберто Моравиа, Карло Леви, Курцио Малапарте, Франко Фортини, Анна Мария Ортезе[4]. Отчёты “путешественников” в основном занимали посвящённые культуре рубрики газет и журналов. Порой их дополняли статьи о литературе, актуальных событиях, обычаях советского общества в целом. Неслучайно Клотильде Оттавиани, говоря о «Докторе Живаго» на страницах литературного журнала «Парагоне»[5], впоследствии справедливо заметила, что итальянского читателя больше интересует советская действительность, нежели литературные вопросы.
В послевоенные годы литературное творчество Моравиа переживает расцвет, к его произведениям часто обращается кинематограф. После издания романа «Римлянка» («La romana», 1947) выходят повести «Неподчинение» («La disubbidienza», 1948), «Супружеская любовь и другие рассказы» («L’amore coniugale e altri racconti», 1949), роман «Конформист» («Il conformista», 1951). Книги Моравиа переводятся за рубежом, на основе его произведений известные режиссеры снимают фильмы. В 1952 г. за сборник «Рассказы» («I racconti») Моравиа была присуждена самая престижная литературная премия Италии «Ла Стрега» («La Strega»). Годом позже Моравиа становится одним из основателей журнала «Новые аргументы» («Nuovi argomenti»), на страницах которого будут публиковаться Ж.-П. Сартр, А. Камю, Э. Витторини, И. Кальвино и др. В 1954 г. выходят сборник «Римские рассказы» («I racconti romani») и роман «Презрение» («Il disprezzo»). В первой половине 1950-х Моравиа пишет многочисленные предисловия к произведениям итальянских авторов, а в 1957 г. начинает вести рубрику кино в журнале «Эспрессо». После посещения СССР Моравиа публикует, помимо очерков «по горячим следам», эссе «Месяц в СССР» («Un mese in URSS», 1958). В это время литературная карьера писателя достигла своей кульминации, и в 1958 году он был номинирован на Нобелевскую премию, которую в результате получил Пастернак.
Альберто Моравия посетил СССР в мае-июне, до венгерских событий осени 1956 года, которые значительно повлияли на отношение итальянской интеллигенции к СССР. Он приехал к Пастернаку 1 июня, а несколькими днями ранее, 20 мая 1956 года, в Переделкино побывал итальянский журналист Серджо д’Анджело. Именно тогда решилась судьба романа «Доктор Живаго», рукопись которого Пастернак передал по его просьбе итальянскому журналисту для публикации в Италии, считая роман и его публикацию главным делом своей жизни.
Моравиа вспоминает[6]:
«В мае 1956[7], в конце моего пребывания в Советском Союзе, в последний вечер перед отъездом, я поехал в гости к Борису Пастернаку, на его дачу, где-то в шестидесяти километрах от Москвы[8]. Меня предупредили, что Пастернак — человек угрюмый и необщительный; однако он принял меня очень радушно и приветливо. Он встретил меня в саду, тепло пожал мне руку и пригласил в дом. Пастернак, как многие поэты, похож на подростка с седыми волосами[9]. Вытянутое лицо с прямым носом и суровым ртом, густые волнистые волосы с пробором сбоку, одежда более элегантная, чем обычный русский свободный покрой — во всем его облике было что-то неуловимо европейское, я бы даже сказал, англосаксонское. Только темные глаза, глубокие и печальные, напоминают о том, что он родился в России. Это глаза человека, пережившего тяжкие испытания, познавшего боль и скорбь, следы которой навсегда запечатлелись в его взгляде.
За обедом, если не ошибаюсь, присутствовали его жена и сын; Пастернак отказался от переводчика и предпочел общаться по-французски (честно говоря, не очень понятно). Разговор касался не самых веселых событий — недавнего самоубийства писателя Фадеева и смерти не менее знаменитых поэтов — Есенина и Маяковского. Пастернак мало говорил о Фадееве, однако помню, он объяснял его самоубийство теми же причинами, которые в свое время привели к самоубийству Маяковского: тот покончил с собой, потому что в атмосфере сталинистского конформизма обнаружил вокруг себя пустоту; Фадеев покончил с собой, потому что ту же пустоту после доклада Хрущева о культе личности Сталина создали вокруг него антиконформисты (или, если хотите, новые конформисты). В общем, два самоубийства, вполне типичных для такой страны, как Советский Союз, где ты либо член общества, либо никто.
Что касается Есенина, возможно, величайшего русского поэта после Блока, Пастернак предложил вполне убедительное, хотя и необычное объяснение его самоубийства: Есенин, сельский, в сущности, человек, оказавшись в новом советском обществе, полностью ориентированном на индустриализацию, тоже покончил с собой из-за одиночества. Но Есенин был совсем молодым, и убил он себя так, как убивают подростки, словно бы не всерьез и едва ли не с тайной уверенностью, что потом сразу воскреснет. Как я говорил, тема не очень-то веселая. Но ее ужас даже не в самом факте самоубийства, а в мрачном мотиве, общем для этих смертей: в определенный момент жизни эти три писателя не смогли больше оставаться частью общества, в котором им выпало родиться. Речь идет о неспособности к социальной адаптации[10]. По той же причине (чтобы не ограничиваться одной Россией) в романе Флобера аптекарь Омэ остается жить, а Эмма погибает. От этой темы мы перешли к другим, засиделись допоздна и расстались очень тепло. Пастернак проводил меня до машины. Я вернулся в Москву в час ночи, а в пять уже улетел в Италию».
Моравиа, успешный писатель, в сущности, не понял, о чем же с ним говорил Пастернак, который называл «вакансию поэта» опасной и в тот момент уже примерял на себя роль самоубийцы (рукопись романа «Доктор Живаго» уже была передана Серджо д’Анджело и самоубийство могло стать вполне реальным выходом из состояния травли, развернувшейся вокруг романа, Пастернак думал о самоубийстве, как сообщает О.В. Ивинская в своих воспоминаниях о начале января 1958 года).
В сущности, Моравиа присутствовал при обсуждении Пастернаком темы, которая многие годы волновала его. В начале 1930-х гг. он стал свидетелем чтения Осипом Мандельштамом его стихов о Сталине. Пастернак спросил у Мандельштама: «А кому еще ты читал эти стихи?» И когда Мандельштам стал перечислять, кому, то Пастернак пришел в ужас. Тогда он заявил Мандельштаму, что это равно самоубийству, и он не хочет присутствовать при самоубийстве поэта. Мандельштам отдавал себе отчет в том, какие последствия это стихотворение будет иметь для него, но не остановился на полпути, не спрятал своих стихов. Анна Ахматова вспоминает свой с ним разговор на Гоголевском бульваре, когда Мандельштам заявил ей: «Я к смерти готов». Это самоубийственное поведение поэта Пастернак не одобрял. Но вот вся его жизнь подвела его к тому, чтобы заявить, как Мандельштам: «Я к смерти готов». Именно этот момент фиксирует Моравиа.
Моравиа, откликнувшись на публикацию романа в Италии, главной темой своей статьи в «Корьере делла Сера» (11 января 1958) избрал отношения между индивидом и историей, как их изображает Пастернак, и определил роман «Доктор Живаго» как «непосредственный и постоянный конфликт между героем и историей в ее развитии»[11], как «историю отношений между интеллигентом и революцией, или же между человеческой личностью в ее лучшем и наивысшем выражении и историческими событиями, которые захлестывают и ломают ее». В этой истории, по словам Моравиа, «главный герой противопоставляет бесчеловечной исторической рациональности неудержимую и в своем роде позитивную иррациональность человеческих чувств. Весь роман строится на этом контрасте между историей и природой, историей и личностью...»
Моравиа упоминает в этой связи и свой разговор с поэтом на его даче за год до публикации романа: «Доктор Живаго – это автобиографический герой, в которого Пастернак вложил все лучшее от себя. Врач, поэт и мыслитель — он явно не обычный «массовый» человек, а личность во всех отношениях исключительная, с высоким интеллектуальным и нравственным уровнем…Читая роман, я не мог не воскресить в памяти мой разговор с его автором. Живаго — поэт, так же как Есенин и Маяковский; и его жизнь после череды запутанных и страшных событий тоже заканчивается своего рода социальным самоубийством (курсив мой – М.А. А.-В)».
Однако вывод, который делает Моравиа, не позволяет утверждать, что он воспринял поступок Пастернака как нравственный подвиг поэта: «Но автор не приписывает смерти своего героя никакого символического смысла. В нем чувствуется тень всеобщей, универсальной судьбы». Комментируя знаменитое высказывание Пастернака о различии эпох («Возьми ты это Блоковское «Мы, дети страшных лет России», и сразу увидишь различие эпох. Когда Блок говорил это, это надо было понимать в переносном смысле, фигурально. И дети были не дети, а сыны, детища, интеллигенция, и страхи были не страшны, а провиденциальны, апокалиптичны, а это разные вещи. А теперь все переносное стало буквальным, и дети — дети, и страхи страшны, вот в чем разница»), Моравиа уточняет: «В этих словах кроется поразительная догадка даже не об исторической, а о биологической природе революций и всех великих социальных потрясений»[12].
Моравиа участвовал косвенным образом в публикации романа. Фельтринелли нужно было пустить роман в продажу со 2 сентября 1957 года. Тогда он получал права на все нерусскоязычные издания романа. Стремясь ускорить публикацию, Фельтринелли ищет рецензента на завершенные части перевода. Он говорит об этом с Альберто Моравиа и с Джорджио Бассани. В письме к Фельтринелли от 5 октября 1957 года первый переводчик романа Пьетро Цветеремич сообщал о том, что Альберто Моравиа согласился написать краткую рецензию на книгу.
Однако последующие высказывания Моравиа о романе совсем не так благоприятны. В трех номерах (апрель, май, июнь) 1958 года журнала «Иль Понте» была опубликована дискуссия по поводу романа Пастернака[13], в которой приняли участие известные писатели и критики, в числе которых был и Альберто Моравиа. Журнал «Иль Понте» предлагал писателям ответить на следующие вопросы: 1. «Доктор Живаго» - роман века? 2. «Доктор Живаго» и декаданс. 3. «Доктор Живаго» и русская традиция. 4. «Доктор Живаго» и советская литература.
Суждение Моравиа оказалось сжатым и сухим, насколько это возможно, он не согласен с успехом романа и с романом в целом, считая его «коллекцией разрозненных приемов»[14] русской классической литературы XIX столетия и европейского декадентства рубежа веков. Моравиа упрекает Пастернака в том, что он продолжает опираться на старые художественные приемы (от узнавания до deus ex machina), вместо того чтобы изобретать новые, когда «бесцеремонность, если не цинизм», с которыми он ими пользуется, демонстрируют, что Пастернак понимает, что эти приемы уже исчерпали себя. «Как поэт Пастернак более современен, нежели как прозаик», - утверждает Моравиа. - Живаго – старый знакомец, перед которым мы снимаем шляпу».
Анкета «Иль Понте» возмутила и огорчила Пастернака: «Это грустно и обидно со всех сторон. Кому пришло в голову мерить меня такой меркой? Альберто Моравиа рассудительно начинает: «Il secolo non e ancora finitо». И снова перечисляет Пруста, Кафку, Джойса и иногда мою собственную былую оригинальность, от которого я отказался в Живаго, ставшем из-за этого плачевной неудачей»[15]. С такой оценкой Пастернак был решительно не согласен. Так что в случае с Альберто Моравиа можно говорить не только о встрече, но и о невстрече с поэтом Пастернаком, когда обнаружилось глубокое взаимное непонимание между двумя писателями, обусловленное разностью их жизненного опыта.
ПРИМЕЧАНИЯ
[1] Голубцова А.В. Альберто Моравиа в СССР (по материалам РГАЛИ) // Литературный факт. 2024. № 3 (33). С. 437-456. https://doi. org/10.22455/2541-8297-2024-33-437-456
[2] Моравиа А. Встреча с Пастернаком // Коррьере дела сера, январь 1957. Цит. по книге: «Доктор Живаго»: Пастернак, 1958, Италия. Антология / сост. Ст. Гардзонио, А. Реччиа; пер. с итал. под общей редакцией М. Ариас-Вихиль. Комм. А. Сергеевой-Клятис. М.: Река времен, 2012.
[3] Подробнее об этом см.: Реччиа А. Дискуссия вокруг романа «Доктор Живаго»// «Доктор Живаго»: Пастернак, 1958, Италия… С. 18-48.
[4] О политических визитах итальянских деятелей в СССР см.: Di Nucci L. I pellegrinaggi politici degli intellettuali italiani //Hollander P. Pellegrinaggi politici. Intellettuali occidentali in Unione Sovietica, Cina e Cuba. Bologna: Il Mulino, 1981; Di Pasquale G. Scrittori in viaggio. Narratori e poeti italiani nel Novecento in giro per il mondo. Torino: Bollati Boringhieri, 2001.
[5] Ottaviani С. Accoglienza italiana del Živago //Paragone. Оttobre 1958.
[6] Цит. по: Моравиа А. Встреча с Пастернаком// ”Доктор Живаго”: Пастернак, 1958, Италия… С. 72-73.
[7] Моравиа по его просьбе был принят Пастернаком на даче 1 июня 1956 года (передача романа состоялась 20 мая того же года).
[8]Дача Пастернака в Переделкино находится примерно в 20 км от Москвы.
[9]Подобные свидетельства о внешности Пастернака – общее место многих мемуаристов. Например, Л.К. Чуковская записала свои впечатления от встречи с Пастернаком в 1952 году: «Молодость, студенческость сделались в нем еще заметнее, еще разительнее – молодость движений. Движется он, как мальчик» (Чуковская Л.К. Отрывки из дневника// ПСС. Т.11. С.428) – прим. А.Ю. Сергеевой-Клятис. Цит по: ”Доктор Живаго”: Пастернак, 1958, Италия… С. 72-73.
[10]Травля Пастернака после издания «Доктора Живаго» в Италии и присуждения ему Нобелевской премии была настолько интенсивной, что сам он чуть не повторил трагической судьбы упомянутых за ужином поэтов. О его намерении покончить с собой в этот страшный период вспоминает О.В. Ивинская (Ивинская О.В. Годы с Борисом Пастернаком: В плену времени. М., 1992. С. 276).
[11] Здесь и далее статья Моравиа цитируется по изд.: «Доктор Живаго»: Пастернак, 1958, Италия... С. 74-75.
[12] «Доктор Живаго»: Пастернак, 1958, Италия… С. 76.
[13] «Доктор Живаго»: Пастернак, 1958, Италия… С. 153-188.
[14] Здесь и далее суждение Моравиа цит. по: «Доктор Живаго»: Пастернак, 1958, Италия… С. 178-180.
[15] Пастернак Б. Полное собрание сочинений в 11 т. Т.Х. Письма. 1954—1960 / сост., коммент. Е.В. Пастернак и М.А. Рашковской. М.: Слово / Slovo, 2005. — 680с.