С начала хрущёвской оттепели в Москву стали возвращаться реабилитированные филологи, писатели, гуманитарии — люди, вычеркнутые из культурной жизни и проведшие долгие годы в сталинских лагерях. Они восстанавливались в Союзе писателей, возвращались на кафедры, печатались. Вместе с этим началось то, что впоследствии назовут брожением умов. Возникали разные «кружки» инакомыслящих — вокруг Раисы Орловой и Льва Копелева, Александра Солженицына, Лидии Чуковской, Андрея Синявского и Юлия Даниэля и др. Единого антиправительственного фронта они не составляли, нередко между ними вспыхивали споры и противоречия.
Для западной интеллигенции советское инакомыслие быстро стало источником сенсаций. Американская пресса охотно превращала «великих русских писателей» в фигуры скандальные, драматические, почти легендарные. Это, в свою очередь, питало воображение гуманистов, следивших за судьбами «страдающих русских». Американского драматурга Лилиан Хеллман (1905-1984) диссидентское движение в Советском Союзе привлекало особенно. На протяжении 1940-х гг. Хеллман поддерживала активные связи с СССР, побывала в Москве и на фронте в 1945 г., однако с началом сталинской антизападной кампании ее связи с советским миром оборвались. Уже после хрущевской оттепели, с середины 1960-х гг. начинается новый виток отношений Хеллман с СССР. В конце 1960-х гг. ей удалось начать «вторую литературную карьеру» – уже в амплуа мемуариста, а не драматурга. В октябре 1966 г. она вновь отправилась в Москву для работы над книгой воспоминаний, которую выпустила в 1969 г. («Незавершенная женщина» (An Unfinished Woman, 1969)). Находясь в Москве, Хеллман с неохотой согласилась посетить IV Съезд советских писателей, запланированный на май 1967 г.
Мемуары Хеллман «Незавершенная женщина»
Ее отношение к миру советских диссидентов было очень непростым. С одной стороны, она сочувствовала советской либеральной интеллигенции, этому «беспокойному», «хлопотному народу». Хеллман была близкой подругой Раисы Орловой и ее мужа Льва Копелева. Пример этой супружеской пары, «евреев, которые ни при каких обстоятельствах не хотели покидать родину»[1], стал для Хеллман образцом беззаветного следования правилам морального кодекса.
Р. Орлова и Л. Копелев
С другой стороны, русские эмигранты за рубежом, бежавшие от советской власти и считавшие себя представителями советской оппозиции на Западе, не вызывали у нее симпатии.
Именно поэтому эмиграция Анатолия Кузнецова – советского писателя, автора романа «Бабий яр» (1966), который в 1969 г. отправился в Лондон для написания книги о II съезде РСДРП и по прибытии попросил политического убежища, вызвала у нее резко негативное отношение. В своей провокативной статье в «New York Times», перевод которой мы публикуем ниже, Хеллман вспоминала разговор, свидетелем которого она стала в Москве в свой последний приезд: некий историк уверял, что политическая ситуация в СССР вскоре изменится благодаря смелым мужчинам и женщинам, таким как Лидия Чуковская, Василий Аксенов, Александр Солженицын, Петр Григоренко, Павел Литвинов, Евгения Гинзбург. По мнению Хеллман, заслуживает внимания тот факт, что Кузнецова в этом ряду русский собеседник не упомянул. Предатель друзей, трус, «стукач»[2], который согласился опубликовать свои произведения с правками, навязанными иностранными издательствами, – такую характеристику Хеллман дает бежавшему в Англию Кузнецову. В пример ему Хеллман ставит Солженицына – «удивительного писателя», не позволившего изменять свои тексты[3].
Естественно, обвинение такого характера не могло остаться без ответа. Кузнецов выступил с обращением в ПЕН-клуб, заявив:
Там, вблизи, КГБ кажется глобальной силой. Для мышей страшнее кошки зверя нет. Это, видимо, совершенно непонятно Лилиан Хелман, которая написала, что раскаяния информаторов неприятно спекулятивны. Что должны же существовать и другие пути в Англию. Что когда я буду у каминов разглагольствовать о свободе, то мы будем помнить, что свобода как таковая и свобода, завоеванная предательством невинных друзей, — это противоречие в терминах. А что бы Лилиан Хелман предложила человеку, вырвавшемуся из Орвелловского мира? Промолчать?... Почему я не остался в России к удовольствию мистера Стайрона[4], а также и Лилиан Хелман, которая «не слышала» моей фамилии среди имен борцов за советскую власть против отдельных злоупотреблений. Видимо, они, Стайрон и Хелман, ЗА СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ? Напрасно, сказал бы я Стайрону[5].
А. Белинков
За публичными оправданиями Кузнецова последовало открытое письмо А. Белинкова[6] Пен-клубам, распространявшееся в самиздате. В нем предлагалось исключить из Пен-клуба Л. Хеллман, Ж.-П. Сартра, У. Стайрона и А. Мальца – писателей, которых «перевоспитала советская власть»:
Знаете ли вы, что, приехав в гости к советской власти, или ещё хуже, готовясь к поездке, ведете себя как перевоспитанные? Либеральная интеллигенция Запада старательно и с увлечением трудится над изготовлением для свободной части человечества бирки к ноге. Из наиболее старательно вычерчивающих, строящих и полирующих бирку следует назвать Лилиан Хеллман, Альберта Мальца, Жан-Поль Сартра, Джеймса Олриджа, Вильяма Сарояна[7].
Орлова спорила с Белинковым:
они оба [Стайрон и Хеллман. – О.Щ.] очень ясно и, на мой взгляд, верно написали, что осуждают Кузнецова за ту цену, которую он заплатил, отказавшись от советского гражданства, то есть за донос; но Белинков увидел в их письмах и другое — мысль о том, что самые смелые люди сражаются со злом у себя дома[8].
Таким образом, полемика вокруг фигуры Кузнецова подсвечивает противоречия, которые зрели между западными писателями и советскими диссидентами и превращали диалог между двумя гуманистическими традициями — западной и советской — в форму культурного недоразумения, разговор «слепого с глухим», симптоматичного для идеологического климата эпохи холодной войны.
Далее мы публикуем перевод выступления Хеллман в «New York Times», а также помещаем репринт открытого письма Белинкова.
БАГАЖ ПОЛИТИЧЕСКОГО ИЗГНАННИКА[9]
Политическое изгнание — древнейшая форма странствования. Не существует законов, определяющих мотивы или поведение тех, кто отправляется в этот путь. Некоторые — и таких немало — были людьми с высокими идеалами и высокой миссией, и для них изгнание становилось тяжёлым испытанием. Другие же, особенно в наше время, слишком часто оказываются людьми, чья единственная «высокая миссия» — они сами, хотя и говорят с нами языком нравственной праведности. Мы действительно готовы слушать такие речи — но лишь недолго: западный мир очень быстро устает. Когда эти люди говорят слишком долго, мы отворачиваемся от них, и они нередко превращаются в забытых изгнанников общества, которое так и не смогли понять.
Несколько недель назад советский писатель Анатолий В. Кузнецов получил убежище — странное слово — в Англии и сразу же принялся писать свою историю. Мне было особенно интересно прочесть то, что он написал, ведь я впервые побывала в Советском Союзе ещё в 1937 году, провела там шесть месяцев во время войны с «культурной миссией», а затем возвратилась в 1966 и 1967 годах. Это, быть может, не самые весомые основания для оценки слов господина Кузнецова, но всё же они надёжнее, чем у академиков, которые знают язык и историю, но не знают страну, и не хуже, чем у журналистов и дипломатов, которые знают страну, но часто не знают людей — ведь русские их боятся. У меня же в Советском Союзе есть старые и новые друзья, и они не тревожатся за меня: мои уши не слышат политических интриг, а главное для русских — я не задаю вопросов, потому что сплетни не удерживают моего внимания надолго.
Цензура и интеллектуалы
Поэтому я знаю, что Кузнецов говорит правду, когда сообщает о волнениях интеллектуалов в своей стране. Полуграмотные бюрократы, которые изымают и искажают рукописи, диктуют, что можно, а что нельзя публиковать, творят отвратительное, и даже хуже, бессмысленное дело. Так было много лет. Россия добилась огромных успехов в том, как люди питаются, живут и учатся, но в ней всё ещё жив дух первых революционных лет, когда создатели нового мира испытывали страх перед инакомыслием. Теперь же они не различают патриота и подхалима, настоящего художника и угодливого ремесленника.
За ужином во время моего последнего визита молодой человек с горячностью бил кулаком по столу: «Зачем всё это — цензура, тюрьмы? Зачем? Это бессмысленно! Если бы завтра состоялись выборы, против коммунизма проголосовали бы лишь несколько старушек, чьи отцы когда-то владели фермами на Украине». Казалось, он был готов заплакать от гнева, и тогда пожилой историк тихо сказал, что всё изменится, должно измениться, ведь есть храбрые люди — Лидия Чуковская, Василий Аксенов, Александр Солженицын, генерал Пётр Григоренко, Павел Литвинов, Евгения Гинзбург и другие, чьи имена я не знала. Кузнецова среди них не было.
Он начал протестовать лишь тогда, когда оказался в мягких, гостеприимных объятиях Британии. Он утверждает, что возражал против изменений, внесённых в его книги, но эти возражения выражались то шёпотом, то пожатием плеч. Солженицын, напротив, не позволял подобных вмешательств и потому редко публиковался. Однако, прежде чем мы успеем провести это, возможно, суровое сравнение, Кузнецов сам опережает нас: он признаётся, что на съезде писателей в Москве «не подписал открытое письмо ни тогда, ни позже, потому что хотел спасти свою шкуру». Да, это старейшая из уловок: признать собственную слабость и обоснованно рассчитывать на снисходительность тех, кто узнает в этом себя. Я слышала такие оправдания в защиту информаторов и во времена Джо Маккарти — и нередко задавалась вопросом, не лишились ли мы героев из-за христианского милосердия? Большинство, конечно, посочувствует Кузнецову, пожалеет его за жалкую жизнь и ту слабость, в которой он откровенно сознаётся. Один из моих бывших студентов сказал о нём: «Он причитает в серой безликости». И всё же трудно не удивиться, когда тот же Кузнецов, готовясь к бегству в Англию, замечает: «Им там больше всего нравятся стукачи —они приносят стоящую информацию».
Стоящая информация, которую сообщает им Кузнецов, заключается в том, что его старый друг, поэт Евгений Евтушенко, и выдающийся физик Андрей Сахаров собираются издавать подпольный журнал. Он подумывает добавить вымысел о том, что эти люди также собирались взорвать Кремль. Но он это не делает, потому что «это было бы слишком явным преувеличением».
Свобода издалека
В любом случае, должны быть более удобные способы добраться до Англии, но вот Кузнецов, и я готова поспорить, скоро нас навестит, и списки гостей на званый ужин уже составляются. После ужина, в кресле у камина — любимом месте Уиттекера Чемберса— он поговорит с гостями о свободе, но кто-то должен сказать Кузнецову, что свобода, завоёванная предательством невинных друзей, — это вещь по определению невозможная.
А. Белинков
ПИСЬМО УЧАСТНИКАМ КОНГРЕССА МЕЖДУНАРОДНОГО ПЕН-КЛУБА ПИСАТЕЛЕЙ В МЕНТОНЕ В СЕНТЯБРЕ 1969 ГОДА[10]
В литературе так много легких вещей, что их уж и не хочется делать.
Не стоит сравнивать глаза женщины с бирюзой, а с жемчугом зубы.
В прекрасном курортном городе Ментоне, расположенным в 2877 км. от Москвы, легко выражать неодобрение Союзу писателей СССР за то, что он не защищает своих членов. Это легко и безопасно и, может быть, даже нужно, если приходится выбирать между неодобрением и равнодушием.
Ментон – курортный город на Лазурном берегу
Гораздо труднее, и безусловно более необходимо в этом курортном городе сказать людям, которые считают себя гуманистами и либералами. что они пособники секретарей правления Союза советских писателей и палачей, и что их пособничество привело к гибели Мандельштама, Цветаевой, сговору Сталина с Гитлером, расстрелу венгерского восстания, суду над Синявским и Даниэлем, травле Пастернака, оккупации Чехословакии, трагедии Солженицына. Это вы со своими товарищами по перу обожествляли Сталина. Это вы вместе с советскими прокурорами обвиняли на процессах 37 года. Это вы пишите о том, что писатели, бежавшие из советского застенка – шкурники.
Люди, которые убили Мандельштама и Бабеля, Пильняка и Цветаеву делают свое дело потому, что они советские коммунисты, и их делу не следует удивляться, как мы не удивляемся делу хорька, который душит ни в чем неповинные и беззащитные существа. Отвратительное животное нельзя ни перевоспитать, ни исправить, ни научить нравственности. Его нельзя порицать, его нужно уничтожить.
Гораздо хуже то, что мы не можем перевоспитать, переубедить и заставить задуматься людей, которые сами неповинных и беззащитных людей не душат, но уверяют нас, что в определенные эпохи, это, увы, исторически неизбежно. Еще труднее заставить опомниться тех, кто вообще удушение категорически осуждают, но клянутся, что если бы пришли другие, более образованные и молодые хорьки, то они Осипа Мандельштама и Марину Цветаеву ни за что бы не задушили. Нас простят, нас умоляют подождать, когда придет образованный, слушающий БИ-БИ-СИ, имеющий диплом МГУ подлинный советский хорек.
Подпрыгивая от заложенного в них гуманизма, эту концепцию на разные голоса излагают некоторые советские и многочисленные западные интеллигенты.
B связи с озадачивающей оригинальностью аспекта возникают разнообразные вопросы, из которых я считаю важным выделить более академический: какой дурак лучше?
Я спрашиваю вас: кокой дурак лучше – советский или американский (французский, голландский, мадагаскарский)?
Хорошо. Я отвечаю на этот вопрос вместо вас, и, поверьте не только как патриот своей великой советской родины, но главным образом, как человек, стремящийся к подлинно научной истине: советский дурак лучше.
Он лучше потому, что страстно самоотверженно хочет стать умным, но на его пути стоит неумолимый социально-экономический процесс. Ему гораздо, просто неизмеримо труднее быть умным, чем американскому дураку, которому созданы все условия для самоусовершенствования и который пренебрежительно отворачивается от них. Роковая безвыходность состоит в том, что американский дурок может быть умным, но из высших
соображений не хочет, а советский не может. Советский дурак обречен, потому что надежда на исправление советской власти вызвана тем, что он практически не может получить надежную информацию, которая опровергла бы безумное заблуждение. Американский дурак может. Он хуже советского потому, что либо пренебрегает информацией, которую от него не прячут, либо плохо понимает ее, либо не доверяет ей.
В то же время советским дураком быть выгоднее, чем американским: глупость может сохранить ему жизнь, а при удачных обстоятельствах даже выстроить дачу, а в Америке нет.
В Советском Союзе на глупости можно выстроить дачу, а в Америке нет.
Вы не доверяете этой информации? Напрасно. Каждый человек в Советском Союзе, обладающий хоть крупицей ума, понимает всю противоестественность, бесчеловечность, бессмысленность этой власти, а за такое понимание в моем отечестве вместо дачного участка дают участок на лесоповале недалеко от города Потьма (Мордовская АССР). Многие советские писатели выбирают дачный участок в Переделкине. Сейчас пойдут некоторые дефиниции. Известная часть жителей Переделкина переезжает туда не только потому, что обладает наиболее распространенной и наименее социально опасной формой глупости -отсутствием ума, но потому что обладают другой и гораздо более опасной формой глупости - лицемерием. Лицемерие — это такая форма, когда советский писатель все очень хорошо понимает, но пишет о том, как прекрасна советская власть.
Для того, чтобы вам стало ясно для чего так стимулируется советский дурак, я расскажу вам случай, который некоторым из вас покажется занимательным, а другим – не лишенным обобщающего значения.
Через несколько месяцев после смерти Сталина и через несколько дней после расстрела Берии нас, заключенных 9-го Спасского отделения Управления песчаного лагеря КГБ CCCP согнали на проверку, и заместитель начальника лагерного отделения по политработе капитан Петров закричал:
– Партия и правительство идут навстречу пожеланиям: кто будет хорошо работать, того будем хоронить в гробах.
До этого хоронили иначе: бирка на ноге.
Я рассказал вам этот занимательный эпизод не в жанре «картинка быта и нравов», а для обобщения.
Это эпиграф ко многим институтам Советского Союза и даже к такому ответственному, как взаимоотношение государства и общества.
Общество должно отдавать Советскому государству все: назад оно получает немногое – кто хорошо работает, того хоронят в гробах. И общество старается работать хорошо. Особенно интеллигенция. Для того, чтобы хоронили в гробах, она пишет подлые романы и романсы, ставит спектакли, снимает фильмы, создает концепции и межконтинентальные ракеты.
Тем, кто не хочет писать романсы и создавать концепции для этого государства и в формах, которые требует государство, привязывают к ноге бирку.
Гробы в Советском Союзе имеют разнообразную форму. Для особенно выдающихся они приобретают форму вышеописанных переделкинских дач, автомобилей и государственных лупанаров (публичные дома у древних римлян – Ред.).
Гробы американских (французских, голландских, мадагаскарских) интеллигентов имеют другую форму и несут иную функцию.
Американский (голландский, мадагаскарский) интеллигент чаще всего восхваливает советскую власть и уверяет, что она с каждым днем становится все лучше, не за дачу в Кейп-Коде, она в Америке стоит недорого и, в конце концов, ее можно купить, не делая гадость, а заработать, заработать, правдиво описав бензоколонку. Разнообразие гробов и изощренность их использования в современном мире, переживающем неслыханные социальные и невиданные психологические катаклизмы, часто таковы, что явному предательству они часто придают форму благородного стиля.
Почему Сартр нахваливает Советскую власть? Потому что ему не нравится система французского образования, ханжество буржуазии, неодобряющей его неоформленный законом брак, и реакционные тенденции у республики. И когда он спорит с Французской Республикой, он приводит в доказательство Союз Советских Социалистических Республик.
Когда же Советский Союз делает что-нибудь неприятное (сажает писателей в тюрьму, развязывает войны или преследует евреев), то Сартр обижается не него. И это можно понять, ведь даже Сартру трудно выдать оккупацию Чехословакии за освобождение человечества от мрака средневековья и тогда он снова получает дивиденд: он порицает великую прогрессивную колониальную державу и, таким образом, выигрывает в объективности.
Все, что я говорю здесь, обращено против интеллигенции, которая называет себя «либеральной», потому что осуждает несовершенства западной демократии и приветствует бурные успехи социалистического строительства. В прошлом такая интеллигенция называлась иначе: монархической, обскурантской, реакционной и профашистской. На моей родине эту интеллигенцию считают более отвратительной и опасной, чем собственных налетчиков на нашу свободу.
Положение либеральной западной интеллигенции, конечно, сложнее, чем это кажется советской оппозиционной интеллигенции.
Сложность заключается в том, что она выполняет две функции: либеральную и реакционную. Ее роль в собственной стране чаще всего действительно прогрессивна, но борясь за прогресс у себя, она сближается и обращается к союзу с самой отвратительней реакцией, которую когда-либо создавала щедрая на злодеяния всемирная история. Эти союзы либеральной интеллигенции нужны для победы в ее собственной борьбе. И она борется за свою демократию, как она ее понимает. И ничего больше ее не интересует. И поэтому Россия, наша кровь, наше горе, горечь и смерть для нее значения не имеют, и Россия привлекается лишь как доказательство в споре, для доказательства и победы.
Нужно понять, что скорбные фразы о печальной судьбе России, произносимые либеральной интеллигенцией Запада озабоченным голосом, – лицемерие и выполнение обязанности по демократическому амплуа. Упомянутую интеллигенцию не интересует ни судьбы России, ни, возможно, окружающее ее мироздание. Эту часть человечества занимают преимущественно ее собственные треволнения и сложнейшие перипетии различных частей ее собственной души.
По нынешним обстоятельствам на идеологическом рынке для получения прибыли выгоднее презрительно отворачиваться от западной демократии и с энтузиазмом приветствовать освежающую новизну молодежного мира. У этой концепции древняя традиция, начатая Тацитом, и продолженная Габриэлем Д’Анунцио, Кнутом Гамсуном, Луи Селином, Максимом Горьким и многими другими нашими собратьями по перу, приветствовавшим кто германцев, кто фашистов, кто коммунистов.
Вы, конечно, плюете на наши заботы, и мы, конечно, тоже не посыпаем головы пеплом из-за ваших бед. Но никто из вас ни в одной из своих забот не может сказать, что она угрожает человечеству рабством или уничтожением. А мы можем. Это не ваши реакционеры уничтожили миллионы людей в своей стране, захватили треть Европы, половину Азии, частичку Америки, никому из ваших реакционеров не удалось уничтожить национальные культуры, запереть на замок еще недавно свободные страны, депортировать народы. А нашим реакционерам это удалось, и в этом помогаете им вы.
Речь идет о жизненно важных вещах: о взаимоотношениях советской оппозиции с западной интеллигенцией. Это жизненно важно потому, что советскую оппозицию физически уничтожают, и помощь она может принять не от генералов, а от интеллигенции. Эти взаимоотношения, – советской оппозиции и западной интеллигенции – очень сложны, и сложность возникает не только от недоразумений и непониманий. Это не вы, это мы защищаем свободу, погибаем в лагерях, уходя в изгнание, обрекая себя на голод, страдания и смерть. А вы убеждаете нас в том, что советская власть вообще не так уж плоха и в ближайшие дни станет еще лучше. Мы говорим с вами как с людьми, которые предали нас.
Слезы обиды, обиды либеральных, добрых людей, у которых есть дети, книги, а у некоторых даже Ленинские премии Миры, слезы обиды забрызгали мой письменный стол. Это мы не знаем, но вы-то знаете, что сделали столько добра нам: вздыхали по Синявскому и Даниэлю, и со всей резкостью сказали: «Руки прочь от Чехословакии (и Вьетнама)», писали, что Солженицына надо издавать в Советском Союзе, потому что от этого Советской Власти будет одна только польза. Многие из вас никогда не скрывали, что с искренним уважением, а некоторые даже с любовью относятся к либеральной советской интеллигенции. Это может подтвердить Евгений Евтушенко, которого вы так тепло принимали в трудный для него час появления крайне неприятной заметки о его стихотворении в газете «Вечерняя Москва».
Увы, я должен вас огорчить. Я не хотел этого, не хотел. Случилось ли вам полюбить женщину, которая вас не любила?
Решающая причина, по которой прогрессивная интеллигенция СССР, та интеллигенция, которая борется с советской властью, с неприкрытой враждебностью относится к интеллигенции Запада, которая называет себя «либеральной» заключается в том, что советская интеллигенция, та, которую сажают в тюрьмы, которой не дают говорить и писать, борется со своими врагами – советскими диктаторами, а западная интеллигенция, которая называется «либеральной» ездит к этим врагам в гости, обменивается с ними рукопожатиями, повторяет их ложь и разрушает ту демократию, которая кажется им недостаточно совершенной и которая для оппозиционной советской интеллигенции является непостижимым идеалом.
Мне пришлось многое пережить, прежде чем я преодолел эту враждебность и постарался увидеть, а иногда и действительно видел среди западных интеллигентов искренних и серьезных людей, чья неосознанная трагедия в том, что они в ожесточении борьбы со своими врагами не замечают, как оказываются союзниками преступников.
Разговаривая с западными интеллигентами, я часто слышу слова сочувствия к своим друзьям в Советском Союзе. Но никто из моих друзей не просил передать этим сочувствующим благодарность. Женщина, которую вы полюбили с презрением и скорбью, отворачивается от вас.
Вы и советская свободолюбивая интеллигенция боретесь против разных врагов. Советская интеллигенция борется против советского фашизма, а вы против демократии. То, что вы называете более совершенной формой общественного устройства, в реальной истории обращается фашизмом разных цветов, сейчас с преобладанием красного.
Нет, самая несовершенная демократия лучше самого хорошего фашизма.
Я говорю уже довольно долго и сказал много неприятных слов – фашизм, предательство, стоны расстрелянных – и еще не произнес и слова о застенке, из которого только что вырвался и который литературно образованные люди художественно называют Союзом писателей СССР. Я и дальше не собираюсь о нем рассуждать. И не только потому, что на этом собрании беседуют об искусстве слова, а не о том, как советская литература много делает для истребления человечества, но потому, что западная интеллигенция и про Союз писателей, и про истребление знает еще лучше советской, поскольку читает статьи господина Солсбери в оригинале. Я вижу свой долг не в обнажении язв советской власти, а в том, чтобы одним западным интеллигентом показать, как гнусны другие западные интеллигенты, предающие сначала свободу моей родины, а потом и своей.
Что действительно прекрасно в западной либеральной интеллигенции, так это ее поэтическое бескорыстие и непрактичность: она не откладывает на черный день, она не рантье, чтобы делать социальные сбережения и вообще заботиться о будущем своем собственном и остальной части человечества, которое тоже кое-что стоит. Прелестная в своем легкомыслии, так называемся либеральная интеллигенция Запада очаровательно не понимает, что если она ошибётся, то, увы, навсегда. Она не понимает, что советскую власть нельзя пробовать, а если не понравится выплюнуть. В сущности, либеральная интеллигенция Чехословакии в феврале 1948 года так и хотела сделать, но, как мы теперь знаем, так и не выплюнула.
Что касается Соединенных Штатов Америки, Объединенного Королевства, Франции, Новой Зеландии, Гренландии и Лапландии, то в этих странах кадры литеральной интеллигенции формируются из людей научно или художественно занимающихся Советским Союзом.
При тщательном изучении процесс формирования названных кадров представляется так:
Кто занимается Советской Россией? Русисты. Чье мнение о России авторитетно? Русистов. Где черпают русисты свои сведения о России? В России. Каких туристов пускают в Россию? Хороших. Каике туристы хорошие? Те, которые любят советскую власть.
Любя советскую власть и стараясь помочь советским хорькам, они говорят, что у американцев дома гораздо больше забот, чем на луне, и что ботинки Нила Армстронга слишком дорого обходятся налогоплательщикам, Нила Армстронга слишком дорого обходятся налогоплательщикам, связи с чем дети Черной Африки и старики Юго-Восточной Азии голодают. Юрий же Гагарин самоокупается, и народы Советского Союза расцветают под сенью стратегических ракет класса «земля-земля», а советские писатели, бегущие на запад – шкурники.
Все это – совершенно очевидные, во всех странах одинаковые интеллигентские непотребности, и в этом смысле западные интеллигенты мало чем отличаются от советских коллег, только таких на моей родине мы никогда не называем «либералами».
Знаете ли вы, интеллигенты Запада, что и вас советская власть уже перевоспитала? Что и вы, приехав в гости к советской власти, или еще хуже, готовясь к поездке, уже ведете себя как перевоспитанные? Как своих, кто плохо себя ведет, советская власть не пускает заграницу, так и вас, если вы плохо себя ведете, она не пускает к себе. И как советские, уже хорошо воспитанные интеллигенты, так и вы, западные, ведете себя хорошо, чтобы вас пускали. И если кто-нибудь у себя в Нью-Хемпшире вел себя плохо, то его сначала пустят, а потом посадят. Следующий приезжий будет хорошим. Это не все. Советская власть держит вас в страхе, как она держит и своих. Попробуйте попросить какого-нибудь из наших дорогих коллег провести книгу или позвонить в Москве кому-нибудь из друзей, и вы увидите такие же испуганные глаза ливерпульца, какие я еще недавно видел у хабаровца.
Для перевоспитания западной интеллигенции советская власть применяет те же методы, что и для своей: страх и подкуп.
Бирку к ноге привязывали лучшим русским писателям – Есенину, Мандельштаму, Бабелю, Цветаевой.
Это делали простые советские люди: прокуроры и судьи, секретари ЦК партии и секретари правления Союза писателей, университетские профессора и учащиеся средней школы.
Теперь к ним присоединяется либеральная интеллигенция Запада.
Либеральная интеллигенция Запада старательно и с увлечением трудится над изготовлением для еще свободной части человечества бирки к ноге.
Из наиболее старательно вычерчивающих, строящих и полирующих бирку следует назвать Лилиан Хельман, Альберта Мальца, Жан-Поль Сартра, Джеймса Олдриджа, Вильяма Стайрона.
В связи с тем, что попрание гуманизма и идеи свободы осуждается пунктом пунктом 3 Пен-Хартии, призывающей «бороться за идеалы всего человечества», я предлагаю Лилиан Хельман, Альберта Мальца, Жан-Поль Сартра из состава Пен-клуба - исключить.
И на основании 4 пункта, который провозглашает свободу печати и борется с «произволом цензуры в мирное время» принять в Пен-клуб самых достойных русских писателей, борющихся за освобождение людей от тирании - А. Марченко, А.Синявского. Ю.Даниэля, А.Гинзбурга, Ю. Галанского, И.Бродского и А.Солженицына.
Нельзя обличительной статьей французского писателя или английского публициста остановить шестисотпятидесятитысячную армию, оккупирующую Чехословакию, но вы должны понять, что если из 90 строк советского сообщения 68 посвящены идеологическим мотивам (нападкам на радио, телевидение и журналистов), то из этого с несомненностью следует, что вопросы идеологии являются для Советского Союза решающими, и с такой же несомненностью следует, что люди другой идеологии для Советского Союза опасны.
Люди, собирающиеся на Конгрессе писателей в курортном городе, далеко не всегда производят впечатление идеологических противников советских прокуроров, секретарей, палачей. В лучшем случае они производят впечатление людей, которые считают, что руководители действительно иногда допускают грубые ошибки, которые другие советские руководители, более молодые и интеллигентные, никогда бы себе не позволили. Это - курортная социология.
Трагедия России в том, что советская власть, если бы и захотела, то не смогла бы сделать добро. Она даже попробовала это сделать, немного, но все-таки попробовала - весной и летом 1956 года. А потом перестала. И не могла не перестать. За 52 года своего существования она причинила людям столько зла и страданий, что люди уже не могли считать себя удовлетворенными только тем, что оставшихся в живых выпустили из тюрем, еще не посаженных не посадили, и злодеяний Сталина обещали не повторять, и стали печатать стихи Евтушенко. Трагедия России в том, что если бы она не посадила Синявского и Даниэля за печатание своих книг за границей, то за границей стали бы печатать свои книги десятки писателей, а если бы она не разогнала два десятка человек, вышедших с лозунгом на Пушкинскую площадь, то через два дня на Пушкинскую площадь пришло бы две тысячи протестантов. Она хорошо понимает, что если бы она не расстреляла венгерское восстание, не подавила бы чехословацкую демократию, то она оказалась бы без Восточной Европы. Если бы она не сажала украинских националистов, прибалтийских сепаратистов и крымских татар, то рассыпалась бы гигантская империя. И люди, вышедшие на Пушкинскую площадь, печатающие свои книги за границей, распространяющие рукописи в Самиздате, могли бы сделать то же, что лишили палачей власти. Советские палачи не хотят, чтобы их лишили власти, и они хорошо понимают, гораздо лучше, чем западные интеллигенты, что такую власть они могут сохранить только такими методами. Трагедия России в том, что советская власть демократической быть не может, а перестать быть советской не хочет.
Интеллигентская оппозиция России раздавлена. Внутрипартийная борьба остается. Поэтому Россию ждут государственные перевороты, которые совершают сильные личности. Но сильные личности совершают государственные перевороты не во имя демократии. Могут уничтожить Брежнева, но это не значит, что Шелепин остановится перед румынской или югославской границей, или перед оппозицией переделкинской интеллигенции.
Из моих слов вы сделаете вывод, в котором есть соблазнительная убедительность: если все так безнадежно, то зачем же бороться с советской властью, которую победить нельзя?
Когда в ночь с 13 на 14 декабря 1825 года на квартире у Рылеева собрались люди, которые через несколько часов должны были вывести войска для свержения государственного строя, то они знали, что восстание кончится поражением, а сами они погибнут. Но через несколько часов они вышли. Восстание кончилось поражением, а они погибли. Люди, которые не вышли на площадь свергать государственный строй России, говорили, что только безумцы могут пойти на верную смерть. Но нельзя представить себе, чем бы была история России, если бы ее абсолютизму, ее монархизму не противостояли безумцы, обреченные на поражение. Это безумцы мешали абсолютизму вытоптать все живое. Советскую власть уничтожить нельзя. Но помешать ей вытоптать все живое - можно. Только это мы и в состоянии сделать. И это стоит того, чтобы бороться и умереть.
27 июня 1968 – 10 сентября 1968. США.
ПРИМЕЧАНИЯ
[1] Hellman L. Foreword // Kopelev L. To Be Preserved Forever. Philadelphia: Lippincott, 1976
[2] По собственному признанию, Кузнецов информировал агентов КГБ о деятельности Евтушенко, Аксенова и др.
[3] Hellman L. Topics: The Baggage of a Political Exile // New York Times. 1969. 23 August.
[4] 24 августа 1969 г. Уильям Стайрон дал интервью газете «The Times», в котором выступил с обвинениями в адрес Кузнецова. Однако 14 сентября было опубликовано новое письмо Стайрона в редакцию, в котором писатель разъяснял свою позицию, подчеркивая, что «никто на Западе не имеет права самодовольно указывать, как вести себя людям, которые живут в постоянном страхе». Все же Стайрон ставит вопрос: «Укрывшись на Западе, не лучше ли было Кузнецову хранить молчание? Никаких настоящих разоблачений он не сделал, и его слова не изменят наше отношение к гонениям писателей и других интеллектуалов, имеющим место в Советском Союзе». – См. Styron W. Letters to the Editor of The Times: Kuznetsov’s Confession // New York Times. 1969. September 14.
[5] Обращение А. Анатоля в ПЭН // Русская мысль. 1969. 25 сентября.
[6] Аркадий Викторович Белинков (1921-1970) – советский писатель-невозвращенец, автор книги о Юрии Олеше. В 1968 г. уехал в США, где занимался преподавательской деятельностью. Совместно с А. Кузнецовым и другими эмигрантами из СССР основал журнал «Новый колокол», однако его единственное издание вышло только в 1972 г.
[7] Белинков А. Открытое письмо конгрессу ПЕН-клуба (копия «самиздата») // Студия. 1996. № 2. С. 35.
[8] Там же.
[9] Hellman L. Topics: The Baggage of a Political Exile // New York Times. 1969. 23 August.
[10] Белинков А. Открытое письмо конгрессу ПЕН-клуба (копия «самиздата») // Студия. 1996. № 2. С. 29-37.